Эта история интересна для будущих поколений прежде всего тем, что внесла важные коррективы в конвенции о войне и боевых действиях. Сегодня то нововведение, о котором ниже пойдёт речь, стало очевидным и обязательным для всех сторон любого международного или внутринационального конфликта. Но нас будет интересовать не сложившаяся практика, а то, как её сумел внедрить в жизнь – конечно, не без помощи её госпожи удачи – один-единственный солдат.

Некоторые говорят, что он отнюдь не семи пядей во лбу, раз не смог за десять лет военных действий дослужиться до офицера. Но с другой стороны –четырьмя-пятью пядями всё-таки нужно обладать, чтобы за десять лет военных действий просто оставаться в живых! Кажется, герой этой истории просто был добрым человеком, который смог примером своего нововведения значительно улучшить чертовски тяжёлый быт обычных фронтовиков, которым иногда и спать-то приходится под пулемётными очередями и инфракрасными прицелами дронов. Впрочем, речь пойдёт совсем не о том.

* * *

Любая война – трагедия. Особенно когда враждуют братские, родственные народы. Конечно, в бою не до сантиментов, что вот, противник в Того же Христа верит и так же у него дети в садик ходят, который ещё в советское время построили. В бою – либо ты, либо тебя! Но между вылазками лезут в голову мысли: зачем всё это? ведь родные, почти что, люди! почти как в зеркало смотришь! И язык у вас один, хоть и разные уже давно. Ты говоришь: «враг у ворот». А он бачит: «ворог у врат». Тут ты старорусское слово оставил, а там он – современное употребил, тут ты новое произнёс – а он по-славянски сказал. Раз уж язык друг дружки понимаешь, то без слов и того яснее: каждый друг в дружку из автомата Калашникова целит – тут уж хтонь поглубже газовой трубы!

Да ладно, лирика всё это! Платону Травину все эти мысли уже по тысяче раз по кругу помыслились и вылетели вон, как слабое звено из бешеного хоровода. В начале войны Платон думал так: в Великую Отечественную воевали 1418 дней – вряд ли в современном мире будет дольше! Смеялся он, вспоминая, как при Петре солдаты служили по 25 лет. Удивлялся, как это в Европе шла столетняя война. Ну как это возможно? Но когда его сыну – зачатому в отпуске после двух лет безупречной службы на передовой – исполнилось 10, Платон понял: эта сука может длиться тысячу лет – и никто с ней, с мразью, ничего не поделает! Если только он сам, Платон, что-нибудь не придумает…

Эта мысль – что он может как-то повлиять на целую цивилизацию – так крепко засела у него в голове, что он и стрелять-то стал так… как дети концентрируют на чём-нибудь зрение, когда от усталости у них глаза сходятся в одном месте: лишь бы совсем не заснуть. Травин стал писать во все инстанции, но отовсюду получал отказ с формулировкой… с обидной формулировкой. Но он не опускал рук и почти через год добился своего: помощник первого заместителя фронта ответил в духе отписки, что таковое предложение допустимо, если будет, в свою очередь, одобрено и утверждено противной стороной. Это означало: если Травину удастся договориться с начальством по ту сторону фронта. На канцелярском же языке это означало: давай, попробуй! а мы тут будем следить за развитием событий и смеяться в минуты свободного досуга, когда голова не будет занята поставкой продовольствия и переброской резервов! Впрочем, что же это за предложение такое?

Платон Травин предлагал – в условиях невероятно напряжённых боевых действий с обеих сторон – договориться об определённом месте, где бы солдаты любой армии могли безопасно прийти и отдохнуть. Грубо говоря – договориться, что вот на этом поле – размером с футбольное или с пашню, неважно – солдат и с той, и с другой стороны мог бы прийти и тупо поспать пять часов! Разумеется, заранее договорившись, чтобы ни мы, ни вы этот участок не обстреливали и не подвергали опасности. Вроде как раньше было купеческое слово: сказал – значит, железобетоном тебя по яйцам бей, а ты не отступишь от обещания!

Естественно, в высокопоставленных военных кругах все смеялись таким рапортам дурашливого вояки. Ну конечно: ты сейчас отведёшь хоть десять, хоть двадцать своих бойцов – а по ним противник прямой наводкой: херак! Ну и кто в такие куклы согласиться играть? Естественно, все этого «придурка» Травина пинали бумажками туда-сюда, пока опытный помощник первого заместителя фронта не ответил ему в духе: ну ты согласуй всё это с противником, тогда и обсудим!

Легко сказать: согласуй! А как это сделать? Платон пораскинул мозгами и не нашёл ничего лучшего, как написать это предложение на бумажках и вложить их в пластиковые части дронов, которые, как он предположил, могут уцелеть при взрыве боеприпаса. Идея, которая вначале воспринималась как чушь или блажь, вскоре перестала казаться такой уж странной. Старые бойцы допустили: ну а что? давайте попробуем! И несколько десятков таких бумажек Травин лично вложил в отправляемые по ту сторону фронта дроны.

Первые дни ровным счётом ничего не происходило. Но затем – сначала в одном, а затем и в других – вражеских дронах наши бойцы стали обнаруживать «ответку». В подобных же посланиях руководство противника допускало обсуждение предложенного плана. Для Платона Травина это был настоящий прорыв! Но суть предложения, как всегда, потонула в обсуждениях гарантий: а что, если вы полоснёте ракетами? а что, если вы сбросите бомбу? Диалог, казалось, увяз, не начавшись. Но всё-таки он начался, если эту идею решили-таки обсудить!

Ощущение восторга от хотя бы такой подвижки окрыляло Платона, не давая думать ни о чём другом. Но одна новость превзошла даже такое невероятное начинание мечтательного солдата.

– Травин! – окликнул его капитан перед столовой. – Бегом к начальнику части! Там тебя сюрприз ждёт.

Травин побежал, но не слишком быстро, потому что знал, что сюрпризом мог быть новый бронежилет или разнорядка по приёму мешков с картошкой. Однако капитан не соврал: Платона ожидал самый настоящий сюрприз.

– Травин! – принял его майор в кабинете. – Танцуй, у тебя сегодня праздник!

Он указал на соседнюю комнату, и из дверного проёма на него посмотрел его родной сын Алексей.

– Лёша, сынок! – чуть не разрыдался Платон и бросился его обнимать. – Ты как тут?

Они крепко обнялись.

– Да вот постановление вышло, что на отдалении 30 километров от линии фронта разрешили встречи с родственниками, если не виделись 10 лет и больше.

– Так у нас же 15 километров! – не верил своему счастью Травин, отстраняя от себя сына и до сих пор не веря, что он уже такой взрослый.

– Мама договорилась! В заявлении написала, что ты в другой части служишь.

– А если обстрел?

– Да я не боюсь! Всё равно дядя Игорь говорит, что тут тектонические сдвиги быстрее движутся, чем линия фронта!

Травин нахмурился.

– А кто такой дядя Игорь?

– Он помогает нам воду в квартиру заносить. И ещё маму на работу отвозит. Правда, он туповат немного! Когда я ещё во втором классе учился, он даже не помогал мне таблицу умножения учить, потому что сам не знает, – представляешь?

– Представляю! – не очень весело, но всё же радостно из-за свидания с сыном ответил Травин. – Представляю, конечно, ведь не виделись «10 лет и больше».

Он смахнул скупую слезу и спросил, хочет ли Лёша есть. А сам всё смотрел на него и не верил, что сын вырос совсем без него.

– Ты знаешь, ты похож на дедушку Камадзи! Ну, из мультика Миядзаки, помнишь?

– Что? – не понял Травин. – Это я такой старый?

– Не-ет, это из-за усов! – Лёша засмеялся и показал на усы, больше напоминавшие кусок сухого хвороста, зажатого посередине носом. – Я, кстати, презентацию по «Технологии» сделал недавно по…

Но он не успел договорить, потому что где-то совсем рядом оглушительно бахнула бомба. По всей видимости – успел сообразить Травин, пока прикрывал сына от осколков битых стёкол – взлетел на воздух склад провианта в полукилометре отсюда.

– Ты цел? Беги за мной, быстро!

Травин выбежал с сыном на улицу и остолбенел. Навстречу ему рядами шли невесть откуда взявшиеся враги. Они держали их двоих на мушке.

– Бросай оружие, иначе замочим вас обоих!

– Я брошу! – быстро выкрикнул в ответ Травин, у которого на боку висел наперевес Калашников под меньший калибр. Он аккуратно поднял руки вверх. – Только сына моего не трогайте! Он совсем ребёнок!

– Кидай автомат, *****! – выругался ближайший диверсант. И когда тот сложил оружие, засадил ему прикладом по черепу, так что Травин лишился чувств и грохнулся в грязную жижу.

* * *

Отец больше ничего не видел, но случившееся далее ему пересказали однополчане. Атаку нападавших отбили. Нескольких удалось положить на месте, другие вернулись за изначальные барьеры и вернулись в серую зону. Травина чудом не задели ни свои, ни чужие, и его вынесли на носилках в медсанчасть, где быстро привели в чувства и подлечили. О сыне Платона никто слыхом не слыхивал, как будто никто и не прибывал в расположение части…

За прошедшие годы Травин совсем поседел, весь как-то выжился (в смысле – стал весь жилистым, худым, как стебель) и примолк. Говорил он только в случае выполнения приказа или когда того требовала воинская дисциплина. О сыне своём он плакал первые полгода, а затем его ранило осколком мины, и он несколько недель пролежал в госпитале. Придя в себя, он вообще, казалось бы, перестал вспоминать о родных и близких, и только стал тренироваться со штангой, вес которой чуть превышал вес подносимых им к ракетной установке снарядов.

Шли годы, и ничего не менялось. Разуверившийся во всей земной жизни целиком, Платон Травин, тем не менее, решил возобновить свой план донимать начальство предложениями о безопасном поле «Спи, сколько хочешь». В полках штабов с мигренью вспомнили об этой давней затее – договориться, чтобы на этом поле солдат с любой стороны мог прийти и тупо поспать пять часов. Заглохшее месяцы назад предложение вдруг обсудили на уровне верхов, и в общем согласие было дано. Правда, потом кто-то подорвал Усть-Илецкую дамбу, и стороны вновь стали пускать друг против друга по тысяче дронов в день в знак возмездия, что приводило только к новым и новым ударам.

* * *

Прошло ещё лет десять, и Травин понял, что он реально и бесповоротно постарел! Он уже не помнил, сколько ему на самом деле лет, и не знал, сколько времени он уже не держал в руках и не вдыхал аромат упругой женской груди. Он умел только феноменально точно подносить снаряды для артиллерийской установки и засыпать в землянке за полминуты.

В один из тысячи дней его позвали к командующему полка, и тот объявил:

– Травин! Тут удовлетворили твою просьбу о «поле безопасности», – он как-то весь замялся и продолжил: – Знаю, что ты из лучших побуждений всё это придумал. Но на опыте должен с тобой попрощаться! Ты был хорошим военным, если не увидимся – помолись там за всех нас, грешных!

И с этими словами начальник чуть ли не пинками прогнал Травина прочь! То ли чуть не заплакал от захлестнувших его эмоций, то ли прощался с солдатом как с уже вычеркнутым из списков.

Травин вышел на улицу, держа в руках постановление о времени и месте выполнения «поля безопасности». Согласно приказу, Травин должен был без оружия выдвинуться в нужные координаты и, подняв руки перед кружащими с обеих сторон дронами, пройти и лечь на соседним с укрепрайоном полем. Платону и не оставалось делать ничего другого, как выполнить приказ. Свернув документ в трубочку и сложив его в карман, он отправился в направлении указанного поля. Перед земляной насыпью отдал автомат часовому и, безоружный, отправился к вожделенному «полю безопасности», тщательно обходя разбросанные тут и там мины.

Дойдя до первой точки входа на поле, Травин поднял руки вверх и спустя пару секунд прошествовал далее. Ещё чуть-чуть и ещё. Наконец, он нашёл подходящее место и, невзирая на опасность быть убитым в мгновение ока, лёг на землю и закрыл глаза.

Спустя какое-то время, когда он заснул и проснулся, он вдруг почувствовал, что его руку держит кто-то другой. Он повернулся в его сторону и с удивлением узнал собственного сына. Тому уже было за восемнадцать, и он выглядел, что удивило Травина больше всего, как среднестатистический его враг. Дело было не в лацканах или погонах: сын был в гражданской одежде в духе общечеловеческого поля «Спи, моя радость!». Дело было в повадках, в движениях, в акценте! За неполные десять лет его сын стал говорить на каком-то другом языке, с другими оборотами, с пословицами… Он даже и не говорил – он бачил, и это напугало Травина больше всего! С другой стороны, он понимал, что нет такой культуры, которая бы не испытала бы на себе влияния соседа. И тут – кто кому сосед и кто у кого слова крадёт в обмен на имена ракет – пойди ещё разбери! Впрочем, вернёмся к нашим отцу и сыну.

Поначалу они перешёптывались, но пара дронов покружила над их головами туда-сюда, как бы сообщая: на поле безопасности должна соблюдаться абсолютная тишина! Тогда Платон и Алексей Платонович заговорили молча, про себя, в надежде, что другой поймёт хотя бы часть сказанного. Первым свой монолог начал отец:

– Не повезло нам с тобой со временем, в какое мы родились. Я-то ещё застал мирную жизнь – знаешь, танцы там, кино. Мы с твоей мамой гуляли, держались за руки, прямо как мы с тобой сейчас. Так странно, что ты меня здесь нашёл! – Платон приоткрыл глаза и осмотрелся: вокруг лежали десятки бойцов, кто-то спал, кто-то просто смотрел в испещрённое дронами небо. – Знаешь, я видел в художественной энциклопедии картину Микеланджело, «Сотворение Адама», или что-то в этом духе. Там изображён Адам, уже взрослый, но ещё молодой, и Бог в виде седого старца, как будто в прямом смысле он его отец. И вот, отец протягивает сыну руку, и сын тянется к отцу, и они соприкасаются всего лишь пальцами. Ну знаешь, как будто Бог отпускает своё создание в мир, но связь между ними сохранится навсегда. Вот так и мы с тобой: лежим, бедные, задолбанные этой сраной войной, и даже слова сказать не смеем! Неужели это всё за наши грехи? Ну ладно я, по молодости успел накуролесить, но ты – ты-то сюда каким боком? Или это за грехи наших отцов? Да что ж мы грешные такие все! Что ж мы не можем жить по-человечески! А, может, я и призван, чтобы остановить это бесстыдное кровопролитие? Ты знаешь, как я это поле назвал? По документам оно «поле безопасности» («безпеки» по-вашему, хотел он сказать в скобках, но не стал), а я его назвал «Поле “Спи, моя радость!”». Чтобы ты, моя радость, мог прийти и поспать тут вдоволь! Я даже хотел такие требования придумать, чтобы желающий сюда попасть сначала сочинение написал, которое бы медсестра одобрила, и только после этого был допущен сюда. Но зная этих хрычей, я даже и заикаться не стал. Сын мой, как же я тебе рад! Как счастлив, что ты живой, хоть и по ту линию фронта… Надеюсь, ты доживёшь до мира и поживёшь как белый человек в своё удовольствие! Дай-то Бог, дай Бог! Люблю тебя!

А в это время Алексей, также про себя, говорил отцу следующее:

– А мне, представляешь, по рации сообщили: мол, батька твой добился этого поля безпеки! Бачут: иди, хоть подивись на предка сваво! Хоть страшно, а я пошёл – так мне хотилося поглядеть на тебе! Старый ты зовсим стал, усы – как шерсть у рудого кота, только с проседью. А мне, представляешь, сапоги на два размера меньше дали! В дронах мегатехнологии напиханы, а сапоги потрибного размера дать не могут – ну не срам? Пальцы себе в кровь сбил! А ещё, представляешь, изобрели бездымные пыхтелки, щоб вейпить зовсим незаметно! Даже на тепловом радаре ничего не показывает – ну только как лицо теплее, чем тело, показывает, а так вообще разницы нет…

Он хотел рассказать много ещё чего, но отец вдруг поднялся на локтях и посмотрел ему в глаза:

– Хорошо полежали. А теперь пора домой!

И с этими словами он поднял Алексея, обнял его и направил в сторону своей части. Сам же, не оборачиваясь, пошёл в противоположном направлении – к врагу. Алексей всё стоял и не мог уразуметь, что же такое происходит. До него наконец дошло, когда отец подошёл к пропускному пункту и на приказ солдата назвать фамилию сказал: «Травин». Только тогда до сына дошла горькая правда этого удивительного поля. В совершенно новых чувствах он побрёл в родную, но давно уже вражескую сторону. И тоже на вопрос солдата ответил «Травин».

Правда, уже на подходе к части он весь растерялся и сказал ближайшему офицеру:

– Я не ваш! В смысле, я свой – но я с той стороны…

После короткой заминки его отвели в казарму с пленными, но ещё долго не знали, что с ним делать.

Отец же до последнего играл свою роль. На КПП он расписался в бумагах о возвращении и получил назад автомат, два рожка патронов и гранату. Вернувшись в расположение части, он подошёл к скоплению солдат, сидевших перед телевизором, и тихонько вынул чеку: умирать – так с филистимлянами!

Вдруг его руку с гранатой обхватила чья-то мощная ладонь, а голос над ухом негромко произнёс:

– Не надо. Иначе мы за твоим сыном настоящую охоту устроим.

И столь же мягко незнакомец взял чеку, вставил её обратно и забрал гранату. Зато вслух, и довольно громко, произнёс:

– На, потримай диню!

Платон понял, что тот сказал: «На, подержи дыню!». Только вот вместо дыни у него в руках оказался увесистый арбуз. В спешке подбирая слова, Травин ответил:

– Це не диня, це арбуз!

На эту фразу солдаты дружно отвернулись от телевизора, а офицер, который оказался на голову выше Травина, с широкой улыбкой заметил:

– Це кавун, падла ты забугорная!

И он со всей силы вмазал перебежчику в лицо.

Травин тут же потерял сознание. Значительно позже он узнал, что у него сломан нос и сотрясение мозга. Зато офицер сдержал своё слово: горе-вояку не убили и не покалечили. Платона перевели в казарму для пленных, где его подлечили и даже кормили не совсем отбросами.

Оба Травиных – отец и сын – какое-то время оставались пленными. Травину-младшему, с учётом его непростой судьбы, разрешили перейти в родную армию. А старшего через полгода обменяли в рамках очередного обмена пленными. Так что отец и сын даже смогли служить вместе.

Кто знает, как сложилась их жизнь дальше? В том, что новое поколение каждый раз появляется с чистой памятью, – в этом есть благословение и проклятие одновременно. Благословение – потому что новые люди не помнят той громадной боли и крови, которые выпали на долю их отцов. Проклятие же потому, что мы не ведаем тех ужасов, которые каждый раз приносит война, объявляемых из корыстных или же священных мотивов – неважно. И каждый раз кому-то приходится бороться за обустройство простого поля «Спи, моя радость!». Пусть у тебя отберут автомат, но храни в своём сердце более надёжное оружие – память о войнах прошлого и верность царю земному и Царю Небесному.

2026

Другие рассказы Михаила Кожаева
Остальные произведения автора