☛ Это раздел повести
«Симон и Григорий»

К вопросу об ударениях
В этой замечательной серии одного из главных героев зовут Григорий – привычное русское имя. Имя его товарища уходит в старину глубже, поэтому мы вынуждены отдельно оговориться, что это СИмон. Так что здесь и далее наши герои просят называть их аутентично – СИмон и ГригОрий! Примерно, как Саймон и Гарфанкель, но они их не знают, так как жили на столетие раньше. А что же там случилось – усаживайтесь и читайте дальше!

Глава 1. Симон и Григорий переживают отмену крепостного права

Симон и Григорий были простыми помещиками в средней полосе России. Помните таких напыщенных дворян, которые жили за счёт тысяч крепостных и проводили вечера «в пирах и мотовстве»? Так вот: Симон и Григорий были именно такими махровыми помещиками. Они знать не знали о правах крестьян, животных и растений – и просто жили в своё удовольствие! Ели осетрину, пили марочные вина, иногда – крепкие анисовые настойки; одним словом – ни в чём в себе не отказывали.

Они жили в те золотые времена, когда рыцарский дух ещё не испарился из усадеб, когда понятие чести довлело над выгодой или сиюминутным удовольствием. Поэтому, когда наши герои услышали об упразднении крепостного права, весь их прежний мир рухнул, а им самим не осталось места в новых реалиях – абсурдных до невозможности и невозможных до абсурдности.

Дворяне хотели было посмотреть в последний раз постановку своего крепостного театра, выпить голицынского полуигристого и застрелиться во время фейерверка – так им худо стало после известия об освобождении крестьян, которые кормили их тридцать с лишним лет. Но повторимся: Симон и Григорий были рыцарями своего времени, а стало быть – идея самоубийства противоречила их православным установкам. Что им оставалось делать?

Они хотели было «разговеться до смерти», имея в виду потребление крепких настоек в короткий период между великим и петровским постами. И так бы оно и случилось, если бы однажды к ним на двор не приехал то ли маг, то ли учёный – Кинт Северуб. В согласии с прозвищем он действительно много бывал на севере, правда, было непонятно, что он там рубил. Но неважно. Главное – он пообещал отправить в глубокий сон Симона и Григорий на век-полтора, за вполне разумную цену. Симон сразу заинтересовался техническими подробностями:

– Наша грусть по прежнему миру велика до чрезвычайности! – отметил он. – Только как вы собираетесь нас усыпить на 150 лет?

– Извольте! – с готовностью ответствовал Северуб. – Мы введём вам в кровь раствор морфия, который усыпит ваше тело. А затем – заключим ваши тела в трёхметровые глыбы льда, которые усыпят ваши сущности. По реке мы отправим вас во льду далеко на север, и там вы проведёте 100-150 лет, пока в Российской империи не восстановится порядок. Крепостные, конечно, у вас будут уже другие. Но вам самим, по разморозке, также будет 37 и 40 лет соответственно.

Симон и Григорий переглянулись и задумались. Они попросили оставить их на время наедине и обсудили планы. Симон предлагал соглашаться, тем более что цена была вполне приемлемая – пятьсот граммов золота за каждого. Григорий сомневался. Деньги вопросом не были, но вот вечером собирался пасьянс у графини Орловой, а он вроде как подбивал к ней клинья.

– Да брось ты! – разуверял его Симон. – Графине уже 20 лет в обед! Она стара, как Наполеон при Ватерлоо! Давай лучше заморозимся – всё-таки лучшее приключение в этом сезоне! Разморозят нас через 150 лет – посмотрим, как там у них в 2011-м!

– В 2011-м? – удивился Григорий? 1861 плюс 150 – это вроде 1906-й год, разве нет?

Симон на секунду задумался.

– Да нет! Плюс 100 и плюс 50 – это получается… 1783-й?

– Это что ж мы, при покойной Екатерине разморозимся? Это вроде как прошлое, получается. А специалист этот в будущее нас обещал заморозить.

– Вроде да, в будущее, – признал Симон и после небольшой паузы, на всякий случай, поинтересовался: – А ты бы в прошлое не хотел замораживаться?

– Ой, да ну! – отмахнулся Григорий. – Прошлое – тлен. Будущее несравнимо лучше! Во всяком уже случае лучше, чем Калуга или там осень. Но прошлое явно хуже всего!

– Тогда решено – будем замораживаться! – подытожил Симон и позвал обратно Кинта Северуба.

Учёный (или маг – друзья плохо знали разницу) молча встал перед ним и подбоченился, ожидая решения дворян. Симон хотел уже было объявить их совместную волю, как в дело вмешался Григорий:

– А нельзя ли нам, батюшка, – вкрадчиво спросил он, – заморозиться после пасьянса у графини Орловой?

– Григорий! – развёл руками Симон. – Ну что за амурные дела, когда у нас впереди полтора века истории!

Тут он осёкся и переменил позицию:

– Хотя, вроде бы она говорила, что будет апельсиновый ликёр из Парижу?

Надо сказать, что Симон и Григорий были большие любители заложить за воротник, так что идея с заморозкой после вечера у графини Орловой в результате прошла верификацию.

– Только мы вас, голубчик, приоденем! – заключил Симон, указывая на простой костюм Кинта Северуба. – Там высшая знать соберётся, надо соответствовать!

И они позвали портного Савеллия, который многие годы шил Симону и Григорию наряды, чтобы приготовить учёного к званому вечеру.

Глава 2. Симон и Григорий рассуждают о тысяче и килограмме

Вечером Симон и Григорий оделись и надушились, что бывало у них в самых торжественных случаях. Приодетого по последней моде Кинта Северуба они взяли с собой: ехать обратно в усадьбу после широких гуляний было долго и нудно, так что они договорились, что учёный заморозит их прямо после фейерверка. О цене услуги они не торговались и сразу вручили странному, вообще говоря, визитёру по слитку золота.

– А что делать с остальными? – спросил Григорий, видя, что у них целая полка стола завалена драгоценными металлами разных проб и форм. – Нас же заморозят сегодня! Кому достанется наше богатство?

– Дело говоришь, Григорий! Надо наши сокровища закопать! Через сто пятьдесят лет нас разморозят – мы их выкопаем и купим новых крестьян! Я надеюсь, к тому времени Богом данная власть одумается и вернёт крепостное право!

Он набожно перекрестился перед образом Неупиваемая чаша. Вообще-то этот тип Богородичной иконографии помогал бороться с пьянством, а не содействовать ему. Но Симон был ретроград и понимал образ буквально: чаша, которую пей-пей, а всё равно не упьёшься!

В каком-то смысле крепостничество любую симонову чашу делало неупиваемой: он физически не мог выпить больше, чем зарабатывали его крестьяне. Но сейчас-то лавочку царь прикрыл! Что остаётся? – молиться и замораживаться до лучших времён. Придуманный Григорием слоган «синий Симон» в этом ключе переходил из символической плоскости в буквальную.
Рассудив об этом с глазу на глаз, Симон и Григорий решили, как Герцен с Огарёвым, не прощаться ни в пиру, ни в похмелье, и выпили на брудершафт по большому стакану марочного массандровского портвейна.

– Кхе-кхе! – деликатно кашлянул Кинт Северуб.

– Что! – вспылил Симон. – Трижды целоваться с мужчиной – это православная традиция! Мы же не в губы, а в щёки!

– Да я не к этому! – поспешил оправдаться маг. – Я к тому, что завод «Массандра» откроют только в 1894 году, так что вы не можете в 1861-м пить его продукцию.

– То есть у нас вот такие юморески в повествовании будут, да? – вопросил Григорий.

А Симон ничего не сказал, он просто бросил хрустальный бокал в Кинта Северуба, и тот еле успел прикрыться руками.

– Ты посмотри на него! Мы ему 1К золота, а он нам ещё нотации будет читать!

– 1К – это что? – удивился Григорий.

– Одна тысяча, – вместо Симона ответил держащийся за ударенную ногу Северуб. – Так молодёжь говорит в том времени, в которое вы попадёте.

– «В том времени»! – укорил его Симон. – Правильно говорить: «в то время». И один К – это не тысяча, а один килограмм, дубина ты стоеросовая!

Он схватил из рук Григория его бокал и повторно швырнул в гостя, на этот раз – попал прямо в причинное место.

– Ну вот как это звучит: у меня одна К денег?

– «Однака», – подтвердил Григорий.

– Да, какая-то невнятная «однака». И сравните: один килограмм денег.

– Один килорубль! – хихикнул Григорий.

Кинт Северуб успел прийти в себя:

– Господа, вы сами не подозреваете, насколько точно вы предсказываете лексику будущего. И один килограмм золота – это очень вдохновляющая сумма. Но прошу вас: если вы дальше будете кидать хрустальные бокалы мне в пах – я могу и передумать!

– Извините! – смущённый Симон отвёл глаза. – Я просто иногда вспоминаю нашего крепостного, Прошку. В него всегда можно было метнуть стаканом или табакеркой.

– Или табуреткой, – припомнил Григорий.

– Или мясорубкой.

– Или наковальней.

– Или сухариком! – припомнил Симон.

– Да: или сухариком! – подтвердил Григорий, и они оба расплакались друг у друга на груди.

Какое-то время Кинт Северуб ждал подходящей секунды, чтобы отправиться наконец в путь. Но Симон и Григорий так долго рыдали, что он был вынужден встрять.

– Так что же с ним, с Прошкой?

– Так свободный он! – ответил Симон. – Не принадлежит нам теперь.

– Так вы заморозьте его, а там, глядишь, крепостничество вернут, и он продолжит служить вам!

Симон и Григорий переглянулись.

– Нет, – ответил первым Симон, – полкило золота за Прошку – это перебор!

– Да-да, – подхватил Григорий, – и четверть много!

– И осьмушка много!

– И одна шестнадцатая много!

– Да Господи! – перебил их обоих Северуб. – Перестаньте, пожалуйста! У меня мигрень от вас! Просто назовите, за сколько граммов золота вы готовы заморозить вашего крепостного Прошку!

Симон и Григорий переглянулись, пригнулись, перешептались, посовещались и ответили хором:

– Четырнадцать!!

– Что «четырнадцать»? – даже подпрыгнул от удивления Северуб.

– Четырнадцать граммов золота мы заплатим за заморозку нашего любимого слуги Прошки! – провозгласил Симон.

– Вы, я вижу, господа серьёзные, поэтому не буду спрашивать, почему именно четырнадцать. Но давайте, быть может, ускоримся ко встрече с графиней Орловой?

Симон и Григорий признали довод их гостя справедливым и громко потребовали карету с четвёркой лошадей.

Глава 3. Симон и Григорий едут в карете в гости

Как ни неотёсанны были Симон и Григорий, однако они были дворяне, а значит – джентльмены. Перед тем, как сесть в карету, каждый из них взял садовый секатор и срезал несколько десятков роз, которые густо росли в их палисаднике. В сем случае друзья руководствовались следующим правилом: Симон дарил 50-70 роз хозяйке бала, а Григорий вручал по 3 цветка каждой даме, приговаривая на ушко: «Как бы мне хотелось поглядеть на ваше кружевное бельё!». Дамы отвечали кто как. Одна: «Да, погода сегодня отличная!». Другая: «И вас с праздником!». Третья: «Опять?». И так далее.

В карете разместились следующим образом. Симон и Григорий сели на скамейку лицом по ходу движения, а Кинт Северуб и Прошка – напротив. Крепостной сидел напряжённый, его как будто подташнивало, но он держался. Господа внимательно смотрели на него. В ногах у них стояло наполовину наполненное водой ведро. Северуб не решался спросить, зачем оно.
Симон достал из сапога узкую бутылку охотничьей настойки на ягодах брусники и молча пригубил. Передал Григорию, и тот тоже сделал несколько глотков. Хотя отъехали уже довольно далеко, но повисла какая-то гнетущая тишина.

– Господа! – решил нарушить паузу волшебник-рефрижератор. – Хотя мы отъехали уже довольно далеко, но повисла какая-то гнетущая тишина. Может быть, поговорим о чём-нибудь? Не хотите, например, рассказать Прохору, зачем вы его взяли?

– Мы его не взяли, а попросили присоединиться к нам! – отметил Симон.

– И он не Прохор, а Прошка! – добавил Григорий.

Кинт Северуб достал нож и разрезал сгустившееся в карете напряжение.

– Ну так расскажете ему, что к чему? – уточнил он, выбрасывая разрезанные куски напряжения в окно, а некоторые – подталкивая коленом.

Симон и Григорий переглянулись.

– После вечеринки у графини Орловой вот этот господин, – Симон указал на учёного, – заморозит нас на 150 лет.
Кинт Северуб ждал продолжения, но его не последовало. Тогда он решил всё до конца уточнить.

– «Нас» – то есть вас троих! – он обвёл пальцами всех, кроме себя. – То есть я заморожу не только вас двоих, но ещё и Прошку. А то вы так сказали: «заморозит нас», что можно подумать, что вы имели в виду только себя. Я правильно понимаю, что это важно, да? То есть вас двоих и Прошку! Всего трое персон. Верно я обрисовал ситуацию?

Симон и Григорий молчали. Прошка будто воды в рот набрал. Только вдруг он пригласил жестом приблизиться Кинта Северуба, желая что-то сказать ему на ухо. Маг подставил своё ухо, ожидая услышать что-либо важное. Но вместо этого крепостной аккуратно открыл рот, и из его губ на свободу вылез живой карп, которого Прошка всё это время старательно держал вместе с водой за зубами. Карп блеснул оторопелым глазом и с силой укусил Северуба в подставленное ухо.

Маг одёрнулся и закричал – скорее, от неожиданности, чем от боли. Карп окончательно вытек из Прошкиного рта и соскользнул по Кинтовому сюртуку на пол. Симон и Григорий загоготали в 64 своих белых зуба, как дети, показывая пальцем на укушенное ухо учёного.

– Фу, какая гадость! – произнёс наконец Прошка, сплюнув остатки воды прямо на пол кареты. – И как вам такое только в голову приходит!

Он торопливо сполз вниз, подобрал бившегося в истерике карпа и выпустил его в ведро.

– Нам в голову приходит, а у тебя из головы – выходит! – блеснул остроумием Григорий, и они с Симоном вновь заржали, как кони.

– Пять рублей гоните!

Кинт Северуб в ужасе ожидал, что за такое фривольное обращение Прошку отхлещут нагайкой. Но вместо этого Симон и Григорий сыграли в камень-ножницы-бумагу, и проигравший достал из кармана кошелёк, чтобы расплатиться с Прошкой. Тот осмотрел купюру на просвет и бережно убрал её.

– Заслужил! – пробасил Григорий.

А Симон обратился к Кинту Северубу:

– Вы бы видели своё лицо, когда карп укусил вас в ухо!

Северуб деликатно улыбнулся (а ведь полезь он в бутылку – могла сорваться сделка), но про себя подумал: «И эти люди управляют страной! Правильно их крепостных лишили. Ещё бы землю крестьянам, а власть – рабочим! Ух!». Вслух же учёный ответил учтиво:

– Уверен, это была отличная юмореска! И отдельно хотелось бы воздать должное терпению Прошки: столько времени с рыбой во рту пробыть – это надо быть мастером послушания!

– Он и не такое способен! – заверил его Григорий. – За твёрдую валюту, разумеется. В прошлом году он целый час крапивой себя хлестал. Должен был весь день, правда, но нам надоело глядеть.

– И поэтому вы пятнадцать рублёв заплатили вместо пятидесяти! – наябедничал Прошка.

– А могли вовсе пятёрку тебе отдать, и ещё бы ноги нам целовал! – парировал Симон.

Видимо, простой тон взаимоотношений двух господ и крепостного сложился у них давно, так что они как будто и равными стали. Только двоим повезло богатыми родиться, а третий за серебришко дурачиться перед ними вынужден. Или он сам себя так поставил?

– Впрочем, хватит друг другу кости перемывать, – завершил ветку беседы Симон. – Вон уже и усадьба графини Орловой видна!

Глава 4. Симон и Григорий обсуждают месье Марципана

Усадьба графини Орловой представляла собой огромный пышный сад, в центре которого возвышался трёхэтажный дворец – с лестницей, обеденной зоной и собственно особняком. На каждом его этаже снаружи располагалось около 30 окон в ряд, что больше напоминало фасад столичного министерства, чем личные покои Ольги Витольдовны.

В девичестве у неё была языколомная немецкая фамилия, но какая именно – никто уже не помнил, а сама она не говорила. Да и звали её на самом деле Хельгой. Но в 13 лет её сосватали за бравого русского полковника от кавалерии. Ему было 39, вскоре он стал генералом, подавлял европейские мятежи, а затем скоропостижно скончался, оставив любимой своей подруге всё своё состояние. Как и положено, Ольга Витольдовна траурный год протосковала, а затем начала задавать пиры, резонно решив, что пора бы уже хоть как-то приглушить боль утраты.

Симона она любила за обходительность и внимание к деталям. Он постоянно преподносил ей громадный букет цветов. И всегда замечал и хвалил брошь в виде авокадо или серьги-скрипичные ключи. Зачастую только для него она и покупала всякие драгоценные безделушки.

Григорий её не интересовал. Равно как и она его: графиня это прекрасно чувствовала. Зато его искромётный юмор любили все её подружки. Он постоянно шептал им на ушко что-то такое, отчего они все радовались и улыбались. Поговаривают, он в известном смысле был месье Марципан, но графиня Орлова никогда не опускалась до того, чтобы уточнять значения низких шуток, имевших хождение в среде её окружения. Какой-нибудь дурацкий месье Марципан, который на пасху готовит сладости и раздаёт их детям, – вряд ли там могло скрываться что-то пикантное.

Как только карета Симона и Григория подъехала к ступеням Орловского замка, хозяйка поспешно вышла встретить почётных гостей. Симон по обыкновению вручил ей букет из, как он специально подсчитал, 77 роз. А Григорий коротко кивнул графине и отправился одаривать её подруг. Каждой из них он дарил по 3 розы и приговаривал им что-то ушко. Дамы отвечали кто как. Первая: «Спасибо, и вас тоже с яблочным спасом!». Вторая: «Вы это в самом деле говорите?». Третья: «А откуда вы знаете такие подробности?». И так далее.

Графиня сама не поняла, что на неё нашло, но она вдруг резко заревновала Григория и потребовала его к себе.

– А скажите, голубчик! А что это за достославный месье Марципан, о котором так много ходит кривотолков в нашей смиренной, – она подчеркнула это качество и интонацией, и кивком головы, – девичьей корпорации?

– Графиня! – ответствовал Григорий, целуя ей ручку и, кажется, подобострастно полизывая её. – Мне представляется, вы разочаруетесь во мне, а главное – в вашей девичьей корпорации, когда узнаете истинные достоинства месье Марципана!

– Нет, я всё-таки настаиваю! – настаивала графиня Орлова. – Объясните же мне немедленно, что значит вся эта буффонада с месье Марципаном.

Григорий заметно смутился, но, кажется, не мог никак протестовать требованию графини. Он потребовал у слуг вынести стол и грецкие орехи. А сам обратился к хозяйке с просьбой снять и передать ему её роскошные туфли. Графиня перевела взгляд на Симона, но тот только коротко кивнул: да, это нужно для представления месье Марципана.

Слуги вынесли стол, на котором разложили грецкие орехи. А Григорий надел на ладони графинины туфли и начал каблуками разбивать грецкие орехи, изображая разъярённого динозавра. Причём ни один из орехов не отлетал в стороны – все с грохотом раскалывались от точнейших ударов Григория-завра! А осколки скорлупы выстреливали на добрую сажень.

Орлова не знала, что и думать. А дамы захлопали в ладоши, предполагая, что таковые сочетания точности и мощи касаются не только умения Григория изображать тиронназавра рекса.

Разбив все предложенные орехи, Григорий кротко встал на колено и обул графиню в принадлежавшие ей по праву туфли. Сам же после этого он поинтересовался у близстоящей дамы, есть ли у неё планы на вечер.

Не зная, как продолжить беседу, графиня спросила Симона, не видели ли они её сокольничего Германа, ещё не вернувшегося сегодня домой. Но гость её сердца ответил о другом:

– Это он ещё не в форме. Обычно скорлупа отлетает на 5-6 метров. Сегодня Григорий, должно быть, рассентиментальничался.

– А что, с ним такое бывает? – поинтересовалась Орлова, нервно обмахиваясь веером и желая скрыть интерес.

– Конечно! – ответил Симон. – Архиромантическая личность!

Графиня ещё пуще залилась краской. И, чтобы отвлечь от этого всеобщее внимание, потребовала вынести гостям пунш.

>> дальше

К оглавлению повести
«Симон и Григорий»