☛ Это глава книги
«Поездка на Валаам»

I. Пароход «Александр»

– Десь ристань тёмна; пароход пойдёт – будет ветло, – утешительно напутствует финнка-горничная мой стремительный нырок – ибо нельзя же назвать подобного сальто-мортале входом! – в странное помещение, именуемое на валаамском «Александре» каютой I класса. Я, ощупью, валюсь на диванчик и не без смущения ожидаю, что вот сейчас точно так же нырнёт за мной носильщик и сбросит в эту тьму кромешную мой чемодан, а в нём будет пуда четыре с походом. Обстоятельства несколько напоминают игру в «кукушку», которой будто бы забавлялись некогда пресловутые владивостокские «ланцепупы» . К потолку, на длинной верёвке, прикрепляется пятифунтовая гиря . Один из играющих раскачивает гирю, другие садятся по углам. Тушат огни. Кто-нибудь громко кричит: «Куку». Тогда раскачиватель толкает гирю по направлению голоса, а сам ложится на пол. Гиря, над его головой, летает по комнате саженными размахами , – кто её схватит впотьмах и удержит, тот и выиграл…
– Но ведь этак она и в лоб может попасть! – возразил я штурману дальнего плавания, о том мне впервые рассказавшему.
Он с профессиональной гордостью ответил:
– И попадала-с!
– Ну, и значит – готов человек? на месте?
– Н-нет… Пьяные ведь играли… А у пьяного человека мозги, знаете, как-то упруже… Однако оно, конечно, того… ошарашивает!
– А случалось, что кто-нибудь ловил гирю?
– Помилуйте: многие даже зубами-с!
Не знаю, удалось ли бы мне – по правилам этого ланцепупского вранья – удержать мой чемодан в случае, если бы он в меня попал, но, к счастью, носильщик дюйма на два промахнулся.
Беспомощно водя руками, я чувствовал себя в ублиетке старых французских тюрем или в венецианских piombi , описанных Жаком Казановой и Сильвио Пеллико. Рука всюду упирается в стенку или в потолок, а жара и духота ужасны до того, что я начинаю сомневаться: не посадила ли горничная меня, вместо каюты, во внутренность парового котла?
В потёмки доносятся звуки торжественного пения – красивые, мощные, стройные. Так как дело весьма похоже на то, что я сижу в аду, то предполагаю, что звуки несутся через стенку, по соседству, из рая, и принимаюсь искать туда лазейки… Выбрался! На крытой палубе служат напутственный молебен. Народу – видимо-невидимо; все – простецы, только уж ни в каком случае не серяки: день воскресный, и толпа нарядная, пёстрая, женщины рябят во все цвета радуги, особенно яркие и резкие сегодня под безоблачным небом и почти отвесными лучами палящего солнца. Когда мы отваливаем, пристань, нас сопровождающая, похожа на огород, усеянный цветущим маком. Машут платками, картузами…
– Домна-а-а Пантелеевна-а, без меня, слышь, не пе-е-е-ей! – гремит с носовой палубы чьё-то супружеское завещание.
И с пристани – визгливый ответ:
– Сам не пей, а я не напью-у-у-у-сь!..
Хожу, вернее сказать, толкаюсь по пароходу: публики едет столько, что стоят и сидят чуть не плечом к плечу. Почти все – прямо на Валаам.
– Всегда так много пассажиров ездит? – спрашиваю уже бывалого богомольца.
– В летнее время, особенно коли погода хорошая да праздники совпадут, – большое стечение бывает. Валаам без пятисот, шестисот гостей не живёт. А на Петра и Павла так и по несколько тысяч собирается.
– Следовательно, это финляндское общество Валаамского пароходства зарабатывает хорошие деньги?
– А как же? Вы примите во внимание: третьеклассного пассажира – орда! А он – по два целковых голова-с. Второй класс тоже всегда достаточен: купечество ездит, духовенство. Ну и первый с господами даёт свою покрышку… Вы каюту изволили взять?
– М-м-м… да, каюту, – подтверждаю я, с содроганием припоминая свой «паровой котёл».
– Стало быть, рейс-то влетел вам в пять с четвертаком… Нет, жаловаться нечего: большой процент имеют.
– В таком случае, не грех бы им обзавестись пароходом получше. Ведь этот «Александр» – даже не самовар, а самоварная конфорка какая-то… Тесно, грязно.
Плывём… Боже мой! Как невозможно длинен Петербург, как утомительны его фабричные трубы, вытянутые, точно горла, подавившиеся куском, его дровяные и кирпичные барки! А красоты всё-таки много – конечно, для охотника искать её – и в этой «испакощенной» природе. Хороша Нева, вся сверкающая солнечными блёстками по голубой синеве, хороша краснорубашечная группа рабочих, ворочающих что-то на досках, под припев «дубинушки», хороши голые ребятишки – сотни их, жёлтых под солнцем, точно вохрой вымазанных – с криком и гиком прыгают с барок в могучую Неву… Купанье с барки! Это ли не сласть? Какая трапеция, какой трамплин заменит наслаждение кувыркнуться в воду с выгнутого барочного пуза, карабкаться на руль, ежеминутно предупреждать товарищей и быть предупреждаемым:
– Ты, чёрт, не ныряй, а то под барку утянет.
И, при всём том, – нырять, нырять, нырять… Есть в этом какой-то «бессмертья залог» – на детский масштаб, конечно. Было что-то, не то, чтобы преступное, но как будто греховное и непозволительное, не то, чтобы запретное, но всё же не более, чем лишь с грехом пополам терпимое… По крайней мере, бывало, мы – хотя купаться нам никто не запрещал – бегали на барки тайком от старших, крадучись точно воры, и много было восторга именно в этой таинственности… О, детство! ау! где ты?

Vorbei sind Kinderspiele
Und alles rollt vorbei…

На пароходе не весело. С кормы я ушёл, ибо на «интеллигенцию» и в Питере любоваться возможно, даже в преизбытке, – так если лицезреть её ещё на валаамском пароходе, то будет – по польскому выражению – «юж занадто». Впрочем, и интеллигенции-то, в буквальном смысле слова, полтора человека: юный и хорошенький студент-горняк с ещё более юною барышней, – влюблённые до остолбенения. Молчат, держатся за руки, смотрят друг другу в глаза и улыбаются глупо, но мило… Нирвана любви, мало занимательная для посторонних, но которой сам не променяешь «ни на какие миллионы», как говорят институтки. О, юность! ау! где ты?
На демократическом «носу» – народ. Странные лица. То – красивые, строгие, сухие, полные какой-то особой выдержки, спокойной энергии, то – беспутные, опухлые рожи, с отпечатком порока, с блудливым взглядом исподлобья, глаза – и наглые, и сконфуженные… Словно избранные агнцы и отверженные козлища. Середины нет. Прислушиваясь к разговорам, понимаю, в чём разгадка. Предо мною – везущие и везомые. Образцы русского характера и русской запойной бесхарактерности. Это – пьяниц, запутавшихся в Петербурге без надежды на вытрезвление, везут под монастырский начал, на Валаам, где ни водки, ни вина, ни пива, ни курева не достать ни за сто рублей.
– Везут, – и я довольно даже благодарен! – рассуждает один из злополучных, размахивая руками. – Что, в самом деле, за мода? Ну, выпей стакан, другой, тихо, благородно… А ведь я, милый мой господин мастер, закурил на шесть недель!
– Был буемши? – хриплым басом возражает господин мастер – мужчина лет за сорок, с мрачными бровями и ещё мрачнейшим красно-сизым носом, висящим на усы.
– Страсть! – По участкам – ровно бы шар по бильярду – катался…
– А я тихой. Я, брат, как пью, запрусь в камере одиночкой, сижу да молчу. Только от мысли – большое огорчение. Потому – не-христианское в голову лезет.
– Скажите!
– Фатеру поджечь – вот , али самому зарезаться…
– Это он вас смущает.
– Известно, он: кому ж другому, как не ему, подлецу!? Ну, да теперь только бы до Валаама добраться, а там – ему повадки не дадут.
– Там строго! Это вы правильно! И от угодников благоволение, и от монашества суровость.
– Что? водки? – входит в азарт господин мастер, – как же! так для тебя и припасено! А не хочешь ли поговеть? Без масла вкушая, например?
– Опять же и труд – великая помощь, – вставляет кто-то. – Там отцы-монахи нашему брату шалберничать не дают. Говенье – говеньем, а ты и поработай. Водят тебя по скитам, молитвою угобжают, кормят в трапезной за братским столом, а, промеж дела, – ну-ка, милый человек! вздень подрясничек на плечи, да вот тебе коса, либо грабли в руки… ступай в монастырские луга, поусердствуй обители…
– Главное, чтобы человек не скучал, праздности не имел, в мысли свои уйти не мог. Потому – как дела нет, так мысли, а как мысли, тут и бес запойный.
– Алкоголь это называется! – авторитетно поясняет пиджачник, с бледно-зелёным лицом…
– Да как ни называй – всё бес… Нешто упомнишь их, бесов-то, по именам? Все – от лукавого! Одного помёту!..
Жутко слышать этот самосознающий, самоосуждающий, гласный и откровенный, но бессильный справиться с собою порок. Здесь – не стесняются друг друга, все маски сняты, у всех одна беда, одинаковый интерес. Каждый, наоборот, спешит высказаться – в надежде, что кто-нибудь из его товарищей по несчастью, боромых тем же «бесом», поймёт его, разделит горе, а может быть, и даст хороший совет, как с «бесом» управляться, – «средствие», основанное на горьком опыте.
У трубы везомый чуть не в ноги кланяется везущему:
– Пётр Николаевич! Разреши единую… ну, одну только единственную… выпью – и до Шлеюзенбурга приставать не буду.
– Голубь мой, не проси, – не могу; нельзя тебе, голубь; вред тебе от того, – ласково и кротко отвечает рыжий мужичинишка, из артельщиков, опрятный и солидный.
– Ведь купил же ты, как мы на пароход шли, сороковку? Ведь купил?
– Ну, купил.
– Для кого купил? – сказывай!
– Знамое дело, для твоего продовольствия. Мы не потребляем.
– Чего ж ты в кармане-то её томишь? Видишь, у меня душа мрёт…
– Как пароход отходил, ты единую выпил?
– Ну, выпил.
– Теперича, стало быть, до Шлюшина терпи. Вредительно, голубь.
Богатырь говорит ласково, но ласковость эта – железная. Пациент его, с тоскою, бредёт на носовую палубу. Богатырь издали следит за ним глазами.
– Хорош у тебя товарищ-то! – говорят запойному. Он согласно кивает головой, разводит руками, лицо у него – восхищённо-изумлённое…
– И не говори! Такой человек, такой человек… Весь Питер исходи, не найти другого. Помилуйте! Место пропимши, задумал я теперича на Валаам. Должен я себе пределе положить или нет? Объясните обязательно!
– Что и говорить! кому предела не надо?
– Теперича Валаам – место свято, говеть там буду. Выходит мне, стало быть, православная необходимость – у всех друзей-товарищей, кого когда обидел, яже ведением и неведением, христианского прощения попросить. И думал я, братцы, всех своих друзей-сродственников и свойственников в один день обойти, а назавтра, с пароходом «Пётр», на Валаам проследовать. Но – что бы вы полагали? К кому ни приду – сей час монопольное напутствие, потому что народ мастеровой. И пили мы, братцы, семь дней и семь ночей, и всё я на каждое завтра на Валаам ехал. Тут вот Пётр Николаевич себя в благородстве и оказал. Пришёл, меня жалеючи, взял за руку: «Пойдём, говорит, Семён Иваныч!» – «Куда?» – «На Валаам!» – «Невозможно, потому что с кой не простимшись!» – «Нет уж, пусть кума тебя заглазно простит, а тепереча пойдём, а не то, с прощаньями твоими, ты синеньким огоньком загореться можешь!»… И сам, между прочим, всё меня тянет, а лапища у него, сами обозреть потрудитесь, – клещи кузнечные… Я что же? Я пошёл!.. Пожалуйте на пароход! – На «Петра»? – На «Александра». – Желаю, чтобы на «Петре»! – Ладно! Держи билет!
– Ах, как прекрасно! Вот как прекрасно, что вы так заботитесь о товарище, – вздыхают две мещанки-богомолки, умилённо глядя на богатыря.
Тот, потупив глаза, ковыряет палубу носком сапога и, сплюнув на бок в Неву, заявляет кратко:
– Наше дело артельное.
– Но только, как скоро ты в кармане сороковку держишь, а товарищу рюмку дать жалеешь, – меняет вдруг запойный свой дифирамбический тон, – то, Пётр Николаевич, выходишь ты уж не приятель мне, но подлец… Дай, а то умру.
Молчание – точно Пётр Николаевич на другой планете.
– Это вы напрасно так, – поддерживают запойного другие собраться по искусству, – от внезапного воздержания даже вред может произойти. Бросать надо по малости, обрывать, сохрани Бог…
– Дано ему по положению – будет!
– Вот и извольте говорить с этаким статуем. Ему говорят: «вред», – а он: «будет!»… Дай, а то сейчас помирать лягу…
– В Шлюшине.
– Аль в тебе Бога нет?
– В Шлюшине.
Из толпы раздаётся коварный совет:
– Но почему же вы в буфет не отправитесь? Там вы завсегда можете получить своё удовольствие и воздержать вас никто не властен…
Запойный свирепеет.
– Не учит, окажи любезность! Не глупее тебя! Буфет! А если он, идол, у меня все деньги отобрал? Девять копеек было – на свечку угодникам, – и те в карман к себе спрятал…
– На свечку и пойдут, – хладнокровно отзывается богатырь.
– Пётр Николаевич! Человек ты или зверь?
– В Шлюшине.
Возвращаясь на корму, прохожу мимо богатыря. Глаза наши встречаются, и он почему-то, с внезапной откровенностью, извинительно говорит в мою сторону:
– Медники они. Хороший человек и мастер прекрасный. Жалко-с.
Спускаюсь в каюту. Финнка не солгала: теперь в ней более или менее «ветло». Адски хочется есть. Звоню. Является другая финнка. Объясняюсь по-русски – ни ползвука; пробую по-немецки – ни четверти звука. Только ласково улыбается, показывая рот с двумя вырванными передними зубами, и повторяет, кивая головой:
– Ю! ю! ю!
– Карточку дайте, волк вас заешь!
– Ю! ю! ю!
– О, Господи! Даруй мне терпение!
– Ю! ю! ю!
К счастью, – явление №2: входит первая финнка. Эта, оказывается, тоже по-русски не говорит и мало понимает, а только притворяется знающей по-русски, умея сносно произносить несколько фраз; но – по крайней мере – хоть кухонные-то и пароходные слова зазубрила отчасти. Опять-таки – верх заботливости пароходного общества о публике, которая его кормит своими паломничествами: населить пароход прислугой, «подобной надписи надгробной на непонятном языке» ! С тех пор, как издаётся в свете словарь Ефрона и Брокгауза , в России появилось много образованных, с рассрочкой, людей, – один всеобъемлюще образован до буквы «к», другой до буквы «р», смотря по тому, до какого полутома успели он получить словарь. Моя – сперва погубительница, а потом спасительница – финнка в русской речи своей напоминала этих господ. Она была прекрасно образована до слова «пиво» (включительно), но «сельтерская вода» уже ставила её в горестный тупик, вместо «содовой» она приносила мадеру, а на требование «клюквенного морса» сердито отмахивалась руками, как бы желая сказать:
– Если вам угодно издеваться над бедной финской девушкой, то помните, что у неё есть «пукки» на поясе и свой собственный жених Ганс Пайканен в Вильманстранде…
Кормят пассажиров эти удивительные девы не то, чтобы скверно, ибо провизия свежая, но… глупо как-то. Есть старый анекдот о матросе, который убил грубостью своих гастрономических вкусов лакомку-грека. Матроса поймал какую-то изумительной прелести рыбу и несёт её через одесский рынок. Грек увидал кухонное диво, привязался к матросу с разговором, и пошло между ними словопрение.
Грек. Матрос, а матрос? Зачем у тебя эта рыба?
Матрос. Как зачем? Есть!
Грек (с глубочайшим презрением). Ты будешь её есть?
Матрос (с полнейшим убеждением). Я буду её есть.
Грек. Тогда скажи, как ты её приготовишь?
Матрос. А как там ещё готовить? Положу в котелок, сварю да съем.
Такого гастрономического кощунства чувствительный грек перенести не мог: он бросил на матроса взор негодования, прошептал: «Изверг естества!», упал и умер.
Над этим анекдотическим греком принято смеяться, но я – хотя и не очень лакомка – понял его на «Александре», где, под псевдонимом ухи, подаются огромнейшие куски великолепнейшей рыбы, которую, однако, невозможно есть, ибо сварена она первобытнейшим образом, по способу первого повара Адама, в весьма подозрительном котелке – судя по мутной жиже, заменяющей навар и далеко не благовонной. Словом, ничего от неразумных дев не добьёшься, а чего добьёшься, то скверно. И лишь спиртные напитки подаются не только в исправности, но даже как бы с экстазом.
Движущаяся на аскетический Валаам толпа переживает на «Александре» нечто вроде хмельного заговенья. Поэтому, когда мы минули Шлиссельбург и вступили в блещущее ровною белизной Ладожское озеро, – пароход был пьян вдребезги.
– Володя! – слышу умилённый, но заплетающийся лепет, – спо-о-оём концерт… составим хорчик… «Кая житейская сладость» , например? {Замечательнейшая вещь! Я знал множество русских запойных пьяниц, которые, в болезни своей, жить не могли без этой «Житейской сладости»… Это словно бы гимн русского алкоголического гамлетизма! Всего любопытнее – случай, рассказанный в моих «Сибирских этюдах»: «Разливанное море»}.
Но незримый Володя отвечает на предложение столь неопределённым звуком, что каждому непредубеждённому слушателю становится совершенно ясно: «Кая» выйдет у него, весьма икая.
Ещё садясь на пароход, заметил я среди паломников священника – красоты замечательной: совсем золотоволосый Бальдер . Сейчас – Бальдера хоть выжми, и куда девался его величавый вид, его степенная осанка?! Какой-то краснорожий Бахус или Фальстаф в подпитии . Перезнакомился со всеми на пароходе – и уже принят как свой группой богомолок из плохонького купечества: что называется, в дамы не вышли, а из баб ушли. Богомолки флиртуют и скалят довольного гнусного вида зубы; батюшка, попав в редкую роль кавалера, тщится сыграть её с достоинством: сидит «по-гусарски» – отставив левую ногу, уперев руку в бедро и напряжённо острит – точно бутом плотину замащивает… Разговор – судя по горячности одних и томности других дам – идёт о «чувствах». Гвалт – точно на ярмарке; ничего нельзя разобрать в женском визге, кроме батюшкиного хохота да грохочущих окриков:
– Диспутуете без требуемой основательности! Прошу доказать ваше мнение от логики.
– Я не равна с вами в учёности, но только я говорю от сердца.
– Сердце есть показатель субъективный, то есть самоличный, а я молю: докажите от логики!
– Что вы, батюшка, заладили? – вертляво вмешивается замечательно изношенное существо как бы ещё женского пола, заметно состоящее в этой компании на амплуа ingénue comique , – логика, да логика! Мы, женщины, этих ваших слова понять не можем…
– Вот я с вас вашу противную шляпу сорву, да в воду брошу, – кокетничает другая ingénue, – это будет логика?
Батюшка дико смотрит на дуру и «медлительно ответствует»:
– Нет, это логика не будет… Логика – другое. А вот пива выпить следует!
Двое совершенно трезвых и приличных мастеровых толкуют о «местах». Нету «местов»: затишье.
– Выходит, переждать надо до осени, – тогда местам открытие будет.
– По монастырям переждать рассчитываете?
– Дело обычное. Вы рассудите: теперича я до Валаама два целковых заплатил, а жить там три недели…
– На монастырском, значит, иждивении?
– Да ведь они рады: не дармоедом к ним приду; кое – на сенокосе, кое – дрова рубить, кое – по своему рукомеслу подмогу, – хлеба-то, следовательно, и окупятся. После того – назад в Петербург: опять два целковых, – ан, весь июль у меня четырёх целковых и вышел. Сами судите: возможно ли тем продовольствовать в столице?
– Где уж! Это вы с резоном!
– А вы просто так – поговеть едете?
– И поговеть, а признаться вам сказать, главное – для здоровья посоветовали. Грудью страдаю: во вздохе заложение. А, сказывают, климат там об эту пору целительный…
– Лучше не бывает! Истинно – благорастворение воздухов. Вот только при вашей болезни – как с работой? Справитесь ли, ежели потребуется?
– Работа – что! Не господа! Болезнь работе не помеха… Мне первое – чтобы передохнуть на чистом воздухе, – ну, чтобы и пища была достаточная.
– Господа на дачи ездят, либо на воды, а мы – по монастырям. Оно, пожалуй, и получше дачи-то выходит.
– Помилуйте! Какое же сравнение? Подобной дачи под Питером, либо даже по Финляндской дороге не укупить и за тысячу рублей… А тут – за четыре целковых – всё удовольствие… А что до работы… руки свои, не покупные, – руки не в счёт.
Ладога – полная, могучая, без одной отмели: уровень воды на два аршина выше обычного – каждую минуту меняет свои нежные цвета, отлив за отливом. Ленивые, лёгкие волны, разбегаясь от парохода, дробятся в мелкую чешуйчатую рябь – словно на тёмно-синей стали трепещут капельки пролитого масла. Время к закату, а жара не спадает.
– Вот это плаванье! – восторгаются бывалые люди, – ни качки, ни тумана. Другой раз едешь на Валаам – «море» всю душу из тебя вымотает, да и плывёшь-то – ровно в молоке: в двух аршинах ничего не видать. А этакой благодати, что сегодня Бог послал, и старики не запомнят…
Солнце утонуло за горизонтом красным шаром, ненадолго окровавив невысокие облака; тьма упала быстро и ещё быстрее рассеялась, перейдя в белую ночь… Под белым небом, по белому, как скатерть, озеру-морю тихою мухой ползёт наш сонный пароходик к Коневцу… Сон, тишина… Святое благоговение просится в душу…
– И говорит мне господин помощник участкового пристава, – доносится мерный и печальный голос от трубы, – «Бесполезный ты человек! Доколе мы от тебя, подлеца, страдать будем? Ведь городовые подмётки оттоптали, тебя, изверга, в участок водемши»…