В кожаевском мире цыган, часть 2

Ночная жизнь Сальвадора Дали
В издательстве меня ждали всеобщее улюлюканье и обязательное похлопывание по спине, будто я вчера не исполнял профессионально свой служебный долг, а вертелся голый на шесте. Впрочем, может быть, иногда это одно и то же? Чем журналист не девица, раздевающаяся по заказу? Денег только меньше платят, а так… Но прочь самобичевание! Жалобы – от слабости, но её нужно преодолевать, иначе закопаешься в поисках причин, почему ты такой несчастный. Уж лучше быть счастливым, хоть и уставшим от жизни и побитым ею. Надо держаться.
– Слабак! – вместо приветствия кинул мне в лицо критик Джафаров. Вообще-то, я его уважал за прямоту, но сейчас мне захотелось ударить ему прямо в центр моноброви.
– Почему это? – я остановил его рукой и потребовал объяснений.
– Потому что план не выдерживаешь! – открыто заявил он.
– Какой план? – от неожиданности я часто заморгал.
– Ну как? – удивился Джафар, так мы его между собой называли. – Смотри сам.
И он достал листок бумаги, ручку и стал рисовать.
– Ты же сам мне рассказывал, что хочешь написать роман-косичку. В котором три сюжетные линию будут пересекаться, как в женской косе, внахлёст, так сказать. Тут у тебя три линии, условно назовём их русской, американской и вымышленной.

Он разделил листок на три равные части.
– И ты начинаешь их переплетать! Не берём в расчёт предисловие и первую главу – это вступление. Зато дальше ты выдерживаешь заданный порядок:

Вот «Ахмед Кожаев», это русская линия.
Затем «Багровый питон», это как бы твои фантазии, пусть и вне сюжетной линии, но допустим.
После питона у тебя идёт «Свидание в Африке», это начало американской линии.
Теперь ты вновь возвращаешься к центральной линии (назовём её так), тут у тебя «Молоко убежало».
В главе «Честь канонира» мы оказываемся в русской линии.
В «Магии своего рода» – в вымышленной.
В «Курсах изучения Беларуси» (кстати, это ты классно придумал, – похвалил меня Джафаров) – в американской.
В «Игрословах» – в вымышленной.
«Одна жизнь – тысяча возможностей» – снова русская линия.
Но после неё ты вновь должен был вернуться в центр, вот сюда!
Он несколько раз подчеркнул место в центральном столбце листочка.
Но ты продолжил русскую линию, вторую главу подряд пошёл писать!
Джафаров выпалил это, глядя мне прямо в глаза.
– Потому что ты понял, что при таком построении романа линии у тебя не будут равнозначными. Ты думал раньше, что каждая линия займёт треть. Но чтобы так получилось, нужно было писать роман-винт, где линии тоже бы шли зигзагом, только не меняли направление справа налево и слева направо, а всё время ниспадали в одном направлении. А на деле вышло, что в «косичке» половину занимает вымышленный, центральный сюжет, а боковые – по четверти всего! И ты дал слабину: вместо того чтобы писать продолжение истории Нелли, ты занял читателя волокитой, как тебя выгоняют из издательства, – слабак! – повторил свой изначальный посыл Джафаров.
– Да ладно, какой ты слабак! – тут же вступил он в противоречии с собой. – Ты молодец, держись!
– Что? – опешил я. – Ты же только что сам говорил, что я слабак!
– Я? – удивился Джафаров. – Да ты сам мне минуту втирал про какие-то линии, про какие-то косички… Это что, сленг какой-то или ты реально о сыре чечиле говорил? Мой тебе совет: будешь устраиваться на новую работу – ты хотя бы на неделю слезь с винта, почисться где-нибудь, в пансионате отдохни! Знаешь, всё горе – от ума. Да и женщину себе найди, в конце концов!
Он хлопнул меня по плечу и, уходя, вручил исписанный названиями глав и стрелочками листок.
– Что все ко мне пристали с этой женщиной! – шёпотом пробубнил я. – И почему в единственном числе? Может, все они про какую-то определённую говорят?
В таких раздумьях я дошёл до своего кабинета. Точнее, это была комната, где нас сидело шесть человек. Я со всеми поздоровался, выслушал гомон рулад и начал собирать вещи. Честно говоря, раньше я представлял, что обычно вещей много: в фильмах люди уходят с целыми коробками. У меня бóльшая часть ушла в мусорное ведро: выбеленные светом бумаги, старые записные книжки, конверты из-под служебных симок, квитанции, счета и бессчётное число исписанных клочков. Даже мандарин, лежавший с Нового года глубоко в ящике стола, пришлось выбросить, потому что он сгнил, иссох и позеленел.
Посреди моей кипучей деятельности по освобождению и чистке стола от чайных пятен в комнату вошёл Виктор Васильевич.
– Всем доброе утро! – деланно вежливо провозгласил он. – Кожаев, а ты куда собираешься?
Он сделал вид, что удивлён моим поведением.
– Собираюсь пройтись сейчас по парку, выпить кваса и прокатиться на русских горках.
– Да ладно, прекрати, я серьёзно! – он, видимо, не ожидал такого решительного настроя. – Ты же ославил наш журнал на всю страну!
– Значит, моя миссия в нём выполнена! – парировал я в стиле дзен.
– Погоди, погоди! – затараторил начальник. – Да постой же ты! Мы решили назначить тебя редактором новостной группы!
Он хотел было продолжить, но я пресёк его.
– Виктор Васильевич! – я резко повернулся, так что оказался прямо перед ним. – К чему все эти разговоры! Вы вчера ругались на меня матом и посылали ко всем возможным родственникам нечистой силы. Это, конечно, пустяки, все мы люди и все подвержены эмоциям. Как говорится, ничего личного, просто бизнес. Скажу вам откровенно, я не смогу работать с вами после произошедшего. После всего произошедшего. Я ухожу в любом случае: увольняете вы меня или я подписываю по собственному желанию. Я вам благодарен за всё, вы меня многому научили и были для меня отличным наставником. Но для меня настало время двигаться дальше. Спасибо вам и спасибо вам всем, ребята! Пожмите мне руку, и я пойду за расчётом.
Я протянул ему простёртую ладонь. Виктор Васильевич хмыкнул, но ответил рукопожатием.
– Что ж, и мне было приятно с тобой работать! Удачи тебе!
Он повернулся и вышел, забыв про обязательную планёрку. Вокруг зашушукали, чем дальше, тем громче. Посреди всеобщего шума я собрал свой нехитрый узелок, со всеми распрощался и отправился восвояси. Последний раз я испытывал похожие чувства, когда расставался с девушкой, с которой мы расстались через месяц. Сначала тебе кажется, что это она, та единственная. Но вскоре ты понимаешь, что вы не сходитесь – и расходитесь. Расчёт за полторы недели, и вот ты уже на улице, смотришь на здание, в котором протекала бóльшая часть последних трёх. Завтра о тебе уже никто не вспомнит. А через месяц ты сам не вспомнишь: что там за рубрики в выпускаемом журнале, что это за нудные планёрки по утрам и как бы отпроситься у начальства на час по делам…
Боже, как же красиво на улице днём! В рабочее время, которое ты сплошь пропускаешь с восемнадцати до шестидесяти лет. Если бы не работал – гулял бы и гулял все дни напролёт! Ничего бы не делал – катался бы на велосипеде, ел бы мороженое в парке, знакомился с девушками… Всё-таки иногда стоит уволиться ради того, чтобы день погулять по городу!
А, может быть, всё-таки стоило остаться? Руководитель новостного отдела наверняка получает вдвое больше! Можно было бы обновить машину, купить себе навороченный внедорожник! Или даже замахнуться на квартиру! Правильно ли я поступил? Что дороже – следование принципам и безработная бедность или богатство через переступление через себя? Так-то честь дороже, только денег при этом нет. А деньги есть – чести нет. Эх, наняться бы на пароход – и в Бразилию! Или в Абхазию. Или хоть бы на Оку съездить искупаться…
Вдруг на тротуаре я увидел сторублёвую купюру. Если бы вы знали, как я верю в то, что счастье приходит сразу же после того, как ты находишь на улице деньги! Неважно сколько – хоть десятку! Это верный признак того, что тебе начнёт нехило везти! Причём ты сразу начнёшь находить деньги ещё – во второй раз, в третий, в четвёртый, даже в пятый! Но это не главное – главное, что в твоей жизни обязательно произойдёт какое-то невероятное событие, которое всё изменит!
– Выставка картин! – перебил мою эйфорию тонкий девичий голос, обладательница коего вручила мне цветной буклетик. На нём содержалось несколько коллажей, венчаемых претенциозной надписью:
Н О Ж И
чная знь
Сальвадора
Д А Л И
То ли «ночная жизнь Сальвадора Дали», то ли в сельпо ножи завезли – кто их, художников, разберёт. В любом случае я воспринял выставку как знак. Да я бы куда угодно после найденной купюры пошёл, даже если бы это был митинг пенсионеров или инструктаж волонтёров. А тут – искусство. Мне вдруг вспомнился приснившийся много лет назад сон: я спрашиваю у бомжа, что это за легендарное «синее место», а он с придыханием отвечает: «Там, где ни сеют, ни жнут, а токмо искусство…».
– Фотографировать запрещено! – прогнусавила старушка на кассе, забирая у меня деньги и возвращая билет. Было бы что фотографировать, подумал я, но вежливо улыбнулся.
Нутро выставочных залов оказалось предсказуемым: высокое питается безработными девицами в разноцветных клоунских нарядах и волосатыми-бородатыми юношами со взглядом, горящим от избытка веществ, питающих воображение. Единичным девицам и юношам было чуть за шестьдесят, но от этого их наряды и взгляды отнюдь не потускнели.
Плоды искусства были выставлены разнообразные. Одни, на мой вкус, съедобные, другие не очень, от третьих хотелось дать волю рвотным позывам. По крайней мере, меня бы точно стошнило, если бы я обедал в ресторане и мне бы вдруг показали «Марию, воскресающую вместе с природой». Если вкратце – представьте себе двенадцать фунтов мелко нарезанного зелёного лука, приклеенных клейстером к полотну два на три метра. Сверху – чёрный от старости помидор головы, белок прогнившего сырого яйца платья и синие бананы рук. Воистину: синее место – там, где ни сеют, ни жнут, а токмо искусство.
– Нравится? – раздался у меня над ухом приятный женский голос.
Я обернулся и увидел перед собой высокую стройную девушку, одетую на удивление стильно и опрятно.
– Гм, – замялся я, – честно признаться, я больший поклонник реалистичного искусства.
– Тогда вам в следующий зал, – посоветовала девушка и улыбнулась. – Кстати, меня зовут Марина.
– Очень приятно, Михаил.
Мы неловко поклонились друг другу.
– Это… ваша картина? – осмелился уточнить я.
– Нет, – призналась Марина. – Мои работы выставлены дальше.
– Хорошо! – с энтузиазмом, но негромко признался я.
– А вообще, все работы подписаны. Вот, посмотрите.
– Гм, – я озадаченно буркнул. – Я думал, так называется картина…
– Это псевдоним – «Мария, воскресающая вместе с природой». Тут у всех авторов – псевдонимы, фишка этой выставки. А работа называется…
Марина приблизилась к миниатюрной надписи, чтобы разобрать текст.
– …«Если бы мёд несли павлины».
– Гм! – не сдержался я и невольно добавил: – Гм!
– Хотите посмотреть мои работы? – деликатно поинтересовалась Марина.
– С удовольствием! – честно признался я.
Художница провела меня в соседний зал. И первое, что я в нём увидел, – как будто солнечные лучи специально сфокусировались на ней – девушку восхитительной красоты, с золотистым бутоном в волосах, в роскошном облегающем платье в полоску, от которой рябило в глазах. А, может быть, меня просто ослепила её красота.
Я застыл на месте, и для меня она тоже одна осталась неподвижной во вселенной. Вокруг всё двигалось, суетилось, присматривалось, перешёптывалось, а она покоилась в центре зала, отвечая на вопросы окруживших её репортёров. Изредка она взглядывала в мою сторону, но меня не замечала. Возможно, к вящей славе Божьей, потому что я бы возгорел на месте, останови она на мне взор своих изумрудных глаз.
Марина взяла меня под локоть и подвела к следующей картине. Оказалось, она уже успела показать мне первую свою работу, а я послушно слушал и кивал в такт её бессловесным движениям губ. Сторонний взгляд мог бы подумать, что я внимательно изучаю её полотна. Наверное, так оно и было, когда Марина переводила взгляд с деталей картины на меня. В остальное время я бессовестно пожирал глазами незнакомку в платье в полоску.
В тот момент я был жрец этих полос. И будь дана мне такая колдовская власть, я бы расплёл чёрные и белые полосы, чтобы снова сплести их в самые затейливые узоры – в несгибаемую корзинку, в прочную решётку, в тугую косу, в резной подсвечник. А затем снова бы расплёл и вернул, как есть, в платье. Девушка умолкла, пока журналист задавал ей очередной вопрос, и мельком взглянула на меня. Меня как льдом обожгло. Наверное, я покраснел до мочек ушей, и вдруг явственно понял, что влюбился! По-настоящему, безвозвратно, неотменимо. Я кивнул Марине в знак осознания глубины её задумки и немедленно бы рухнул на пол, если бы она вновь не взяла меня за локоть и не отвела к следующему своему полотну. На полотно же моей жизни лёг самый главный, нестираемый штрих, из которого родится удивительный, обильный на краски сюжет моей неизбежно счастливой судьбы.

Американский идол
– Слушай, ты меня угостишь, а то у меня в кармане ни цента?
– Да, конечно, что за вопрос!
Майкл вместе со своим другом Энтони вышли из гостиничного номера, куда Скиннер переехал после того, как передал в пользу Кейт всё своё имущество. Спустились в бар при отеле, выпили по пиву, съели по гамбургеру.
– Слушай, Тони, отвезёшь меня куда-нибудь-не-важно-куда? – попросил Майкл.
– Всё настолько плохо? – уточнил Энтони.
Майкл ответил не сразу.
– Пожалуй, да. Я ни разу в жизни не чувствовал себя хуже. Меня бросила девушка, которую я любил. Оставила меня без цента денег, без квартиры и машины, присвоила все мои сбережения. Меня лишили места преподавателя из-за всей этой истории. Издательства молчат, но я думаю, что ни одно из них не продолжит со мной контракт, если только я не напишу скандальную историю о своих приключениях. Да и то – вряд ли они станут рисковать своей репутацией. В сухом остатке: я бомж, который питается подаянием друзей. И знаешь, сколько их у меня? Один. Это ты. Все остальные от меня отпихнулись, как от прокажённого. Как будто я совершил аморальное преступление! Как будто я насильник или педофил! Я понимаю, что связь со студенткой – это преступление. Но ведь преимущественно в правовом смысле. В моральном плане я же не урод и не падший человек. Слушай, – вдруг сменил он тему, – у тебя нет ЛСД или мескалина?
– О-о, я смотрю, ты прямо убиться хочешь?
– Честно говоря, да! Хочется чего-то такого, чтобы вообще унесло! Чтобы крышу перевернуло так, чтобы потом из этого можно другой взгляд на жизнь разглядеть. И зажить по-новому! Мне кажется, достаточно одного отменного трипа, и я смогу измениться до неузнаваемости! Стать новым Рокфеллером и двигать миллионами туда и сюда, чтобы получать новые миллионы, сидя на месте. Как паук в центре своей паутины, буду сидеть и по ниточкам собирать новые и новые капиталы. Потому что капитал – реальная власть. Стану несметно богатым и смогу всё старое забыть, зажить по-новому, по-другому, совершать безумные поступки: устроить общину на собственном катере, восстановить рабовладение на демократической основе, владеть собственными футбольными командами, взрывать свои острова и строить на их месте подводные города! Ну не знаю, что-нибудь сумасбродное творить…
– Понятно. Тогда тебе точно ЛСД понадобится. Я так понял, тебе нужно сегодня?
– Да. И у меня нет денег.
– Да это я понял, не парься! Такое дело…
И Энтони кому-то позвонил и куда-то уехал.
С того вечера прошёл целый месяц, чем кто-либо из друзей или знакомых Скиннера узнал о нём. Причём случилось так, что узнали о нём сразу все, ибо предстал он – ни много ни мало – в субботу вечером на центральном канале страны в Нью-Йорке. Майкл вёл какое-то совершенно сумасбродное шоу в духе японских фриков. Только вместо противной, скандальной и вызывающей формы своему зрителю он предложил противную, скандальную и вызывающую суть.
Сперва он в прямом эфире провёл… развод. И предварил его тем, что если такое важное событие, как свадьба, сопровождается масштабными мероприятиями, то почему бы и развод не проводить с соответствующей такому случаю помпой. Ведь зачастую развод открывает куда более радостную страницу в жизни, а стало быть, и встречать его нужно парадом. Вслед за этим рассуждением в студию прямо на «разводомобиле» въехала пара бывших супругов, которые надавали друг другу пощёчин, выпили абсента и показали друг другу факи вместо прощальных поцелуев. Гости при этом веселились, как прокажённые, а одна пара из числа друзей бывшего мужа и жены даже сошлась и стала обниматься прямо в кадре.
В следующем эпизоде Майкл Скиннер выступил ведущим познавательной викторины «назови десять». Каждому участнику предлагалось назвать десять персоналий из определённой эпохи и определённого рода деятельности. И Майкл в жёсткой и циничной форме приговаривал, какие же тупые у него гости.
– Элизабет, ты же домохозяйка! Это видно по твоей фигуре, иначе где ещё можно заболеть такой полнотой? Ну, давай, назови хотя бы одного немецкого философа! Маркс? Отлично, Лиззи! Это один, осталось всего девять. Давайте я тебе подскажу: Шопен, знаешь такого мыслителя? Знаешь, да? Читала его «Феноменологию духа»? Читала, да? Кто из сестёр тебе больше понравился, Дита или Симона? Симона? Ну, молодец! Ребята, давайте сюда!
И на призыв Скиннера в студию выбежали несколько парней, которые облили Элизабет йогуртом с головы до ноги, вытерли руки о волосы и убежали. Следующего гостя, который не смог назвать десять английских поэтов XV века, закидали яйцами. А третьего участника избили палками, причём весьма натурально, что позволило многим сделать вывод, что били его по-настоящему.
Эффект оказался потрясающим. О Майкле Скиннере заговорили как о главной телезвезде нового поколения. Его горячо возненавидели, но благодаря этому он стал известен всем и каждому. Его пригласили в ряд других проектов, и он буквально прописался на телевидении. Вместо презентаций книг он стал ездить по стране с выступлениями а-ля стенд-ап-камеди. В одном из интервью он заявил, что если его захотят увидеть ведущем на мероприятии, то это будет стоить миллион долларов за вечер. И заказы посыпались, как из рога изобилия! Всего за два месяца он выступил на дюжине корпоративов, а за первый год своей телекарьеры заработал более ста миллионов.
Половину из этих денег он вложил в элитную коммерческую недвижимость и ценные бумаги. За всё это время он выпустил единственную книгу – «Как меня разорили до нитки». В ней он подробно рассказал о печальной истории любви, месяце бомжевания и проститутке-весталке из Бруклина, которая сопроводила его в процессе шаманского камлания в небытие и обратно при помощи реторты и резинового дилдо.
Вряд ли всё это было правдой. Но впоследствии Майкл признавался друзьям, что тяжёлый наркоманский опыт изменил его жизнь, границы восприятия и точку сборки. В основном это выразилось в преобладающем интересе к высокомаржинальным заработкам. Даже свою книгу он распродал по пятьдесят долларов, которые при тираже в десять миллионов экземпляров принесли ему пятьдесят миллионов – целое состояние, по меркам его прошлого представления о жизни.
Раньше бы он положил эти деньги на депозит и никогда бы больше не выходил на работу. Жил бы себе в предместье и писал романы в своё удовольствие, развлекаясь велопрогулками и завтраком кофе на веранде. Теперь же он инвестировал вырученные средства в проект какого-то космического шаттла (откуда он только узнал обо всём этом) и впоследствии заработал на этом двести миллионов.
Отучился на пилота, купил себе личный самолёт и стал активно летать. Организовал сеть магазинов, торгующих оружием. Купил личного фитнес-тренера и через год стал выглядеть, как мечта всех женщин на свете. В конце концов он, действительно, купил себе небольшой остров в Тихом океане и взорвал его. Только строить ничего не стал. В интервью того времени он нередко заявлял, что после известных событий перестал верить в человеческую мораль, признав её фикцией, а вместо этого начал поклоняться виски и практиковать эгоизм и собственное удовлетворение как культ. К тому времени его состояние перевалило за миллиард, а на его коже не осталось места, свободного от татуировок. Безусловно, он стал главным идолом национальной молодёжной контркультуры, который по всем законам жанра должен был присоединиться к знаменитому клубу-27.

Картина из будущего
– И о чём твоя будущая книга?
Мы с Катей ехали в верёвочный парк. Вообще-то я пригласил её в кафе. И для этого выбрал предлог, который мог хотя бы отдалённо намекать на профессиональный, а не личный характер встречи. Раз уж я пишу книгу, рассудил я, то могу же ведь обратиться к успешной художнице за обложкой. Вот под этим соусом я и завёл переписку, которая привела к нашей первой встрече. Честно говоря, я, действительно, предложил встретиться в кафе, выпить кофе, скушать тортик. Но Катя оказалась из другой когорты: традиционным и по этой причине пошлым, с её точки зрения, развлечениям она предпочитала отдых активный и нетривиальный. Сразу призналась, что обожает походы, и я почему-то вздрогнул от мысли, что моя жизнь никогда более не будет прежней. Вернее, вздрогнул я, скорее, от осознания, что в одночасье – по крайней мере, в своих фантазиях – связал свою жизнь с её и оказался морально готов к тому, что «двое станут плоть едина». Слишком уж скоротечными представлялись мне эти выводы и слишком они пугали меня, потому что ничто в жизни так не подвержено суровым изменениям, как планы о неизменном. Впрочем, дорогу осилит идущий. Другими словами, как иначе узнать путь, кроме как встать на него и пойти…
– Книга? – повторил я Катин вопрос. – Она о том, как молодые люди научились менять действительность при помощи слов. Я имею в виду, они переставляют буквы местами или убирают лишнюю – и всё меняется.
– Да-а? – мечтательно заметила Катя. Впоследствии я узнал, что удивилась она тому, как ясно и просто я излагаю мысли: в среде художников это редкость. – И как это работает? Приведи пример.
Я на секунду задумался, потому что не держал специально в уме таких примеров. Это всё равно, если бы меня попросили прочесть свои стихи, которых я никогда не знал наизусть.
– Гм. Ну, вот, например, у одного из героев находят копилку, в которой хранятся дорогие старинные монеты. Чтобы их не изъяли, он произносит заклинание – и «копилки» превращаются в «опилки», так что в руках у его врагов оказывается никчёмная труха.
Катя рассмеялась.
– И об этом книга?
– Ну да! – несколько обиделся я. Всё-таки натура творческая, предполагал я до встречи, должна понять. А тут – смеётся.
– А ещё приведи пример какой-нибудь.
Я напряг память, силясь извлечь из глубин сознания самые потрясающие словесные трансформации. Однако, как назло, на поверхность выплывали самые ущербные и неприглядные примеры.
– Ну, смотри. Герой уходит на машине от погони, не справляется с управлением и вылетает в кювет. Перед самым ударом о землю он произносит заклинание, и кювет превращается в бювет – это такое специальное место на курорте, где вокруг целебных источников выстроены мраморные беседки. И вот, водитель и его пассажиры, вместо того, чтобы лежать мёртвыми в овраге, сидят, как в джакузи, и попивают боржоми.
– Мраморные беседки? – переспросила Катя и вновь рассмеялась, сильнее прежнего. В этот момент я вспомнил, что по образованию она архитектор, и мои выражения могли вызвать у неё заслуженную улыбку. Но не смех же! Он в очередной раз задел меня. Но с девушками ни в коем случае нельзя давать слабину. Наоборот, надо её как можно сильнее впечатлить. Тем более что смеётся – значит, всё-таки испытывает какие-то эмоции. Может быть, это у неё такая защитная реакция, а на самом деле она стесняется нашего первого свидания. По крайней мере, я надеялся, что это именно свидание, а не обсуждение какой-то там обложки для какой-то там книги.
– Да, наверное, я не так выразился. Но раз ты архитектор, тогда ты прекрасно знаешь, что такое бювет – зачем ты мне этого не сказала? Хотела позабавиться надо мной? Ладно. Тогда вот тебе ещё пример.
И я вновь напряг память из последних мнемонических сил.
– Одного чиновника задерживают за получение взятки. А он, надо сказать, через главных героев научился словесной магии. И вот после того, как в кабинет вбегают сотрудники ФСБ, он произносит заклинание и вместо получения он поучает взятку. То есть взятка возвращается в карман тому, кто её только что ему вручил, а пойманный с поличным теперь вовсе и е преступник – напротив, он поучает и полицейских, и взяткодателей, что коррупция – это плохо.
Катин смех сменился полным отсутствием какой бы то ни было реакции. Точнее, она посмотрела на меня, как если бы невролог ставил реакцию и выжидал следующего выступления со стороны пациента. Конечно, я не заставил себя ждать.
– Хорошо, тогда представь себе следующую ситуацию. – У меня вздулись вены на лбу, но я припомнил особенно оригинальную игру слов. – Чиновник ещё не научился словесной магии, зато поблизости оказался один из главных героев, который вызвался его защитить. Разумеется, незаметно для окружающих. Вот он произносит заклинание, и главный полицейский, который уполномочен задержать взяточника, вдруг лежит мокрый посреди кабинета и перед всеми своими подчинёнными признаётся: «Я упал, намочен!».
Катя, наконец, рассмеялась не надо мной или моей задумкой, а над удачной шуткой, которая, несомненно, произвела на неё впечатление. А я поймал кураж и продолжил метать в неё словесными трансформациями.
– На самом деле, я собрал множество подобной игры! – Действительно, пары слов, отличающихся между собой одной буквой, полились из закромов моей памяти, как кетчуп, который перевернули вниз горлышком и долго трясли над макаронами, пока он, наконец, не полил через край. – Словесники в моём романе могут превращать прочные связи в порочные, и наоборот, в зависимости от ситуации. Сладкий персик в десерте врага может превратиться в огненный перчик, сухой кашель – в апрельскую капель, а фоточки в альбоме – в форточки.
– Серьёзно? Ну и каким образом фотографии превратятся в форточки? То есть человек открывает фотоальбом, а там вместо страниц – по оконной форточке?
Катин вопрос, несомненно, имел под собой основания. Я и сам не всегда понимал, с какой стороны подступиться к гипотетической словесной трансформации, если таковая потребуется под непреодолимыми обстоятельствами сюжета. Но обычно я считал, что это технический вопрос, в то время как сейчас передо мной буквально обнажилась тупость и бесперспективность всего моего начинания. Ну, научились молодые люди трансформации слов превращать в трансформацию действий – и дальше что? Для короткого рассказа, пожалуй, и неплохая идея. Но раздуть из этого целый роман… Всё равно что подводить эпопею к бородатому анекдоту, который пришёл всем на ум ещё на первой странице. Но что мне оставалось делать в сложившейся ситуации? Отступать было нельзя, и я положился на силу своей фантазии.
– Вместо страниц форточки? Что ж, это вполне возможно, если представить, скажем так, всю картину целиком. Так сказать, ассоциативный ряд фотографий и форточек. Фотографии ставят в рамки, а форточки бывают в комнатах со столами, на которых могут стоять рюмки. Ещё говорят: фотокарточка, а на накрытом столе рядом с рюмками – картошка. Бывает съезд фотографов, а бывает, фотограф возьмёт да и съест картошечку. Или сделает снимок с Алёной, а затем выпьет водочки и возьмёт вилочкой огурчик солёный. А потом захочет сфотографировать горницу, но перед тем намажет себе на хлебушек горчицу. А Алёна упомянутая начнёт плакать оттого, что её суженый всё пьёт да закусывает, а он её лучшее фото возьмёт, да и на большой плакат поместит. А фотограф, прежде чем новую рюмку наполнит, Алёне про тот плакат напомнит, будет капусту вкушать и дальше нужные ему мысли девице внушать. А кто бочку покатит на такую лексику – пускай катит в Мексику, да не по гипотенузе, а через один и через второй катет. И кто бы такого фотографа обвинил – всё равно что ударил винилом об винил. Потому кто таким словарным искусством владеет, тот даже если станет полный банкрот, вывернется и будет полный банкнот. Так что ты таким людям не угрожай, а то в кармане будет неурожай. В свете всего вышесказанного превращение фотографий в форточки представляется мне попросту неизбежным, – заключил я и последний тезис выпалил буквально на последнем дыхании, настолько поэтичным и вдохновенным получился мой спич. В то же время я так разогнался, что на светофоре едва не настиг остановившуюся машину и был вынужден затормозить так резко, что нас обоих удержали на месте напрягшиеся ремни.
– Ой, извини, я не хотел так резко тормозить!
– Ничего, – ответила Катя, отнимая руку от бардачка, в который она невольно уткнулась рукой. – Что у тебя в голове…
Эта фраза прозвучала вопросительно, но в интонации однозначно слышался диагноз. Я осознал, что произвёл на спутницу, очевидно, не самое хорошее впечатление. Однако как его произвести, если ты по жизни не очень адекватный человек…
До верёвочного парка мы доехали, разговаривая на другие темы – о том, кто из нас где учился, есть ли у нас общие знакомые, как мы относимся к восстановлению колокольни, взорванной при советской власти. Много о чём. Лично я старался сгладить углы после того ужасного впечатления, которое, как мне казалось, я произвёл на Катю. Что творилось у неё в голове, я даже не догадывался. Зато был уверен в том, что смогу произвести впечатление во время испытаний – всё-таки, что ни говори, а верёвочный парк – это чуть сложнее, чем прогулка по тротуару. А я был в отличной форме, дважды в неделю ходил в зал, каждый третий день бегал на стадионе и ежедневно работал дома с гантелями.
Однако лёгкими оказались только первые, «детские» маршруты. Мне кажется, я бы смог их преодолеть, даже если бы мне предварительно выстрелили в живот из арбалета, а медсестра находилась бы в конце препятствия. Зато четвёртый, самый сложный этап, который и предлагался за доплату, полностью перевернул моё представление о нагрузках в таких беззаботных с виду занятиях, как скалолазание и подтягивание на качающемся канате. Катя решила отдохнуть и поснимать меня с земли, как я буду преодолевать препятствия «повышенной сложности».
На свободновисящих покрышках у меня свело ноги, на натянутой между деревьями деревянной лестнице я потянул спину, а на наклонном канате стёр ладони в кровь. Но всё это время я беззаботно улыбался в камеру и пытался говорить такими короткими фразами, которые бы вмещались в промежутки между приступами астмы, настигавшими меня с каждым новым движением.
В итоге в конце полосы препятствий я настолько выдохся, что меня мог свалить с одного удара шестиклассник в очках. Но самое страшное – от напряжения и усилий я настолько пропах пóтом, что от меня буквально воняло. Чтобы добиться подобных результатов в обычных условиях, мне потребовалось пробежать километров десять по тридцатиградусной жаре. А ведь вначале дня у меня в планах были скромные прикосновения или даже случайные объятия. Теперь о подобной близости пришлось забыть. Даже умывание в туалете и последующие обтирания влажными салфетками сгладили мой зловонный эффект лишь отчасти. А ведь в начале нашего свидания я обещал после верёвочного парка всё-таки отвезти Катю в кафе. Не хватало ещё, чтобы посетители, оказавшиеся рядом со мной, сжимали пальцами ноздри и гнусавили: «Фу, это что ещё за бомж!». В тот момент я согласился бы поменяться на день местами с настоящим бездомным, лишь бы сейчас иметь возможность принять душ и вымыться освежающим гелем с календулой и гуараной. Но вместо этого я, как и обещал, повёз Катю в кафе в центре города, куда девицы приходят только после того, как извергнут на себя добрую унцию дорогого парфюма.
Пока мы ехали, я, правда, несколько успокоился. Катя рассказывали смешные эпизоды из её студенческой жизни, в то время как я несколько напрягался по другой причине: вот, преподаватель и студентка – а вдруг эта связь, если только ей суждено случиться, аморальна? Я мысленно рассмеялся и успокоился пуще прежнего. Настолько, что на время даже потерял нить, о чём столь увлечённо мне вещает Катя.
Вместо того чтобы слушать её, я вновь стал напрягать память и перебирать в уме игру слов, усилием воли извлекаемую из узелков памяти в мозговых синапсах: штукатурка – штука турка, товарищи – товар ищи, каталог – кашалот, цедрой – щедрой, сказать – скачать, непотопляемая – неотопляемая, симуляторы – стимуляторы, мобильный – могильный, наполнить – напомнить, прославление – проставление, старания – старения.
– …и полить! – завершила удивительно впечатляющий, судя по всему, пассаж Катя. По-моему, она рассказывала о подругах, с которыми снимала квартиру, и о цветке, который всегда забывали поливать. Но вместо того, чтобы проникнуться Катиной болью и, вероятно, гениальным характером её истории, я, как истукан, произнёс:
– Точно! «И полита»! Я услышал в «Прожектореперисхилтон», что планета Пандора освоена «и полита» кровью советских фантастов, и тут же нашёл пару для этих слов среди имён: Ипполита!
…всё-таки речь выдаёт человека с потрохами! Смотришь – с виду интеллигентный, хорошо одетый молодой человек. Но откроет рот – тупость опережает скорость света в вакууме. Или девушка: ухоженная, красиво одетая, стильная, глаза подведены. А рот откроет – как будто мимо помойки идёшь, мат да похабщина. Когда рот открывал я, от меня, вероятно, за версту веяло когнитивным расстройством и подозрениями в маниакальности. Поэтому Катя поначалу наотрез отказалась идти со мной в кафе и требовала высадить её на остановке. Однако я, как добросовестный маньяк, переубедил её провести со мной ещё буквально двадцать минут, тем более что за день мы так ничего и не съели, так что вполне разумным выглядело перекусить и выпить кофе.
В кафе Катя немного успокоилась. Видимо, свыклась с мыслью, что ей со мной придётся провести ещё полчаса. Думая об этом, я соглашался на такой промежуток только на сегодня, но в последующей жизни мне бы хотелось проводить с ней гораздо больше времени. Конечно, о семейных узах мечтать не приходилось: столь неудачным вышло моё первое «выступление» сегодня, – однако попыток завоевать так сильно понравившуюся мне девушку я и не думал оставлять. В конце концов, говорят так: чем сквернее первое впечатление, тем крепче отношения в будущем.
Так думал я, пока нам несли заказанные пиццу, кофе, чай и кусочек торта. Мы даже не успели толком расположиться, как в помещение вбежал молодой человек с горящим взором и небольшой картиной в руках. Он окинул всех взглядом и, заметив нас, стремительно приблизился к Кате. Руки его дрожали, а речь была бессвязна и бойка:
– Какая удача – я вас нашёл! – он обращался исключительно к Кате.
– А в чём, собственно, дело?! – сурово перебил я его инициативу и собирался уже встать, но парень повернул к нам лицом чудесное полотно, изображавшее миленькую девочку на тёмном фоне планетария.
– Вы, конечно, не поверите мне! – затараторил пришелец. – Но поверьте, я попал к вам из недалёкого будущего!
Несколько случайных свидетелей этой сцены разочарованно отвернулись к своим столикам, а странный гость горячо продолжал:
– В наши дни путешествия во времени станут совершенно обыденными. Пока немного дороговато, – признался он, – но это не беда. Екатерина, это ведь ваша картина?
Озвученный вопрос никак не вытекал из предыдущего сообщения молодого человека, но Катя внимательно посмотрела на полотно и отрицательно покачала головой:
– Нет…
– Да, я понимаю, – замялся странный субъект, – вы, конечно, не можете вспомнить будущего, но вот посмотрите сюда, на хвост кометы в углу картины. Здесь выведена ваша подпись: “Katherine Cat”. Это ведь ваш почерк, я прав?
Катя с изумлением обнаружила в углу собственный автограф, который она обычно оставляет на своих картинах. Представленную работу она, естественно, видела впервые, но автограф был, несомненно, её, что она признала, не в силах, правда, этого осознать.
– Ну вот видите! – наседал пришелец. – Эту картину – она, кстати, называется «Моя дочь в космосе» – вы написали в 2023 году. Здесь изображена ваша вторая дочь, Аня.
– Вторая дочь? – Катя саркастически рассмеялась.
– В смысле, нет, – замялся странный незнакомец. – Дочь это у вас первая, даже единственная. Просто первым у вас родится сын, Алексей Михайлович. Кстати, рад познакомиться.
Он протянул мне руку, которую я был вынужден пожать.
– Вы ведь Михаил? Я вас тоже видел по телевидению, в репортаже о выставке Екатерины Сергеевны.
– Екатерины Сергеевны? – заинтригованная, переспросила я. – То есть в будущем я стану популярной?
– Популярной? Вы шутите? – оратор округлил окуляры. – Да вы самая популярная художница на планете! На нашей, разумеется. Но это тоже многого стоит… Впрочем, извините меня, пожалуйста, я очень тороплюсь. Через полторы минуты закроется портал возвращения. Пожа-алуйста! напишите на обратной стороне своей рукой: «Игорю Василенко от Katherine Cat». Вот маркер. В нашем времени я смогу продать эту картину…
Он понял, что прокололся, и, поэтому, обрубил:
– …ну, дорого, вы поняли. Но ведь с вас не убудет! Вы там в золоте будете купаться. Пожалуйста, пожалуйста, я очень тороплюсь!!!
Кате не оставалось ничего, кроме как написать просимое на обратной стороне полотна. Странный гость скомкано поблагодарил Катю, поцеловал ей руку, мне махнул рукой и побежал на улицу. Прошло добрых полминуты, прежде чем мы, опешившие, смогли немного прийти в себя.
– Догони его! – попросила меня Катя приказным тоном.
Не говоря ни слова, я вскочил с места и побежал вслед за подозрительным субъектом. Мне казалось, что прошла тонна времени после его ухода, но буквально на углу здания (жаль только, Катя не видела) я его нагнал и схватил за рукав:
– Отлично, сыграно, Паш! – Разумеется, это был нанятый мной ради этого спектакля Паша Картавых. – С меня коньяк.
– И заказ на корпоратив! – Паша вёл свадьбы и никогда не упускал возможность подзаработать.
– Договорились! – на его лукавую улыбку я расплылся чистосердечной. – Спасибо огромное, дружище, тогда созвонимся!
– Да, кстати, тебе сегодня позвонит по поводу работы один важный тип: я ему про тебя рассказал, он хочет тебя нанять на должность главного редактора журнала.
– О, здорово, супер! Спасибо, Пашка! Я побежал! На телефонах!
Чуть помедленнее я вернулся в кафе. Катя глядела на меня выжидательно.
– Я его не догнал, прости! – признался я и развёл руками. Свидание налаживалось.

Новопутинский монастырь?
– Меня достали эти подработки! Мне нужен нормальный заказ, чтобы я месяц мог нормально работать, а не перехватывать подачки!
– Так это и есть нормальный заказ! И не просто нормальный, а бриллиантовый просто! Один день всего поездишь с человеком, поделаешь то, о чём он у тебя попросит, и всё – заработаешь на полгода безбедного существования!
– Ты же знаешь, что я в розыске! Как я тебе вот так возьму и «поезжу денёк»! Да моя фотография у всех постовых в отделе, в машине и в мобильном приложении! Это всё равно что Бен Ладеном по улице ходить…
– Ну так уж и Бен Ладеном! – продолжал увещевать голос в трубке. – Ты себе не льсти уж так! Как говорят в пионерском лагере: мальчики, не льстите себе, подходите ближе к писсуару! Тем более что ты умеешь изворачиваться как никто другой! Послушай: всего один день поездишь с заказчиком, работа непыльная, риск минимальный, особенно при твоих навыках. Зато потом – живи себе – в ус не дуй! Несколько месяцев! Давай соглашайся, иначе я перезвоню и всё отменю, и тогда ты будешь без копейки денег побираться, со всем своим талантом!
Скрепя сердце, собеседник согласился. Это был не кто иной, как Антон Атмаргян. Через пятнадцать минут к дому, который он снимал, подъехал блестящий всеми оттенками роскоши чёрный «Мерседес». Водитель вышел из салона, поднял ворот куртки и побрёл прочь. Когда он скрылся за поворотом, Антон вышел из дома и сел в машину, на водительское место. Голос с заднего дивана поприветствовал пришедшего:
– Я чрезвычайно вам благодарен за то, что вы согласились оказать мне услугу. Заверяю вас, что работа не займёт много времени. К вечеру вы можете стать миллионером.
– Надеюсь, меня к этому времени не свяжут по рукам и не доставят в ближайшее отделение… – не без грусти ответил молодой человек.
– Честно говоря, я тоже на это надеюсь! – после некоторой паузы признал мужчина в бежевом пальто и воздушным платком на шее. – Космодамианская набережная, дом шесть.
По указанному адресу оказался особняк крупного банка. После подробных инструкций о характере и деталях предстоящего разговора Антон въехал под услужливо поднявшимся шлагбаумом, припарковался. Вместе с заказчиком вышел из салона и направился внутрь. Далее поднялись на третий этаж и прошли в роскошно обставленный зал. За столом их ожидали важные банкиры в дорогих костюмах. После обязательных в подобной обстановки речей и приветствий заказчик неожиданно объявил, предварительно проверив, что все двери заперты:
– Ну что ж, а теперь мы начнём вас дурить!
– Что-о? – пробасил старик, восседавший во главе овального стола на полутораметровом дубовом кресле, обитом кожей баварских коров.
Антон сжал кулаки и сосредоточенно произнёс, как бы извиняясь за просторечие своего начальника:
– …начнём вас дарить! В смысле – одаривать своими предложениями, от которых вам будет очень сложно отказаться!
– А! – довольно согласился старик и кивнул головой.
– Да, мы не настолько богаты, чтобы вообще быть здесь, так что можем уйти! – начал свою странную тираду заказчик. Антон судорожно схватился за его слова и переиначил их на тот лад, который был ему нужен:
– Дамы не настолько богаты, чтобы вообще быть здесь, так что могут уйти! – И он просверлил взглядом начальника банка.
Тот ссутулился и признал, что дамы могут уйти. Антон впился в них глазами, и они послушно встали и вышли. Одна из них была главным юристом банка, а вторая – специалистом по инвестициям. Без их участия уговорить главного поступить правильно – разумеется, с точки зрения Заказчика – стало гораздо легче. Все оставшиеся находились будто под неизвестными науке чарами. И чем дальше – тем больше подвергались воздействию слов и особенно взглядов Антона Атмаргяна.
– Вот этот договор имеет ничтожную силу, так как он – подделка! – объявил Заказчик, когда главный юрист покинула залу. Мужчина знал, что Антон едва ли не всемогущ, так что он позволял себе выражаться так, как хотел, безо всякой страховки на разоблачение. От этого Антон поминутно хватался за голову, но отступать было некуда: ему приходилось каждую секунду перебирать варианты слов, которые могли убедить президиум банка, что договор – подделка.
На столе владельца банка Антон обнаружил каменные африканские фигурки. Он тут же вскочил, взял одну из них и поставил на бумажный текст договора.
– Это, – он показал на распечатанный вариант с подписями и печатями обеих сторон, – поделка! Стало быть, она ничтожна!
Хозяин банка с сомнением посмотрел на Антона, потом на Заказчика и, наконец, обратил взор на своего помощника, специалиста банковского сектора с тридцатилетним стажем.
– Да, это поделка, – зачарованный, признал он.
– Хорошо, мы аннулируем договор! – поспешил объявить старик со своего кресла.
– Хорошо! – кивнул Заказчик. – Мы хотим, чтобы вы подписали вот этот договор о переходе всех активов вашего банка в капитал нашего акционерного общества.
Он достал готовый договор, распечатанный в двух экземплярах, и положил на стол перед главой банка. Антон вновь начал рвать на себе волосы, но отступать было некуда. Он уже хотел приступить к тому, чтобы словесной игрой выпутаться из сложившей ситуации, как Заказчик подлил масла в огонь, заявив:
– И не надо делать такое лицо, когда вас обкрадывают! Улыбайтесь, господа! Так, кажется, говорил барон Мюнхгаузен.
– Господа! – немедленно вмешался Антон, пока дело не приняло совсем скверного оборота. – Мой клиент хотел сказать не обкрадывают, а… крадут. Точнее, кладут. Видите, я кладу перед вами этот договор…
Он придвинул распечатанный документ владельцу банка.
– …он предполагает вливание ваших активов, конечно же, небезвозмездно. Мой клиент…
Но не успел Антон договорить начатого, как Заказчик неожиданно вскочил с места и замахал руками:
– Да что мы с ними сюсюкаемся! Давай скорее уговаривай этого урода, и поедем в следующий банк!
Антон в страхе взглянул на владельца банка и, буквально сгорая от напряжённой интеллектуальной работы, поспешил поправить:
– Урок. Мы воспринимаем это как урок от такой важной в банковской отрасли персоны, как вы, и, надеясь…
– Да ни на что мы не надеемся! – вновь перебил его наглый Заказчик. – Мы ждём, когда ты подпишешь этот вонючий договор, и мы поедем дальше – облапошивать таких же олухов!
– Слухов! – моментально оговорился Антон. – Это всё слухи, что мы такое планируем.
– Как же – слухи! А не ты ли, достопочтенный Александр Васильевич, скупал акции старых газовых компаний, когда твой подставной делец готовил их слияние с новым консорциумом?
– Не покупал, а… покусал! – Антон еле поспевал выдумывать похожие слова. – Моего клиента покусал пёс, оттого и такие речи.
– Неужели? – не унимался тот. Собрание в это время сидело как зачарованное, многие – с непритворно открытыми ртами. – Ладно, давай ближе к делу. Пункт первый: ты ставишь печать на этом договоре!
– Печаль! – спохватился Антон, когда все замерли. – Это же печаль, правда?
Все единогласно кивнули: печаль, ещё какая!
– А раз печаль – значит, ставьте печать! – Атмаргян подтолкнул к действию владельца банка. Тот достал из кармана пиджака ключ, открыл им шкафчик стола, вытащил печать и проштамповал два договора.
– Гм, действительно, работает! – с долей удивления признал Заказчик, убирая свой экземпляр договор в кожаный портфель. – Я думал, будет сложнее. Не зря тебя чародеем называют. За глаза, конечно.
Антон благодарно кивнул, но облегчения от высказанной похвалы не ощутил.
– Что ж, тогда пункт второй. Верните сюда ваших верных сциллу и харибду. – Заказчик имел в виду выведенных ранее с заседания женщин: главного юриста и специалиста по инвестициям.
Антон, который уже привстал, ожидая, что они сейчас скоропостижно выйдут и уедут, схватился за голову. Но было уже поздно, так как дам только что пригласили вернуться. Они встали перед столом, не понимая происходящего.
– Александр Васильевич, вставайте! – обратился Заказчик к директору. – И вы, Александр Игоревич, сколько кровушки вы из меня попили, тоже будьте любезны. А теперь, дорогие вы мои Сашки: переспать с обоими!
Александр Васильевич, примерный семьянин, отец двоих детей, и Александр Игоревич, с виду скромный мужчина, как опьянелые, стали снимать с себя одежду. Подвластные взгляду Антона женщины, хоть он того и не хотел, тоже стали раздеваться. Вдруг ещё участник сборища встал и сорвал с себя галстук.
– А этот-то что? – вскричал Заказчик.
– Его тоже зовут Александром, – пояснил владелец банка, расстёгивая рубашку.
– Антоша, сделай что-нибудь! – боязливо призвал Заказчик.
– Да что я сделаю, когда вы приказали это всем «Сашкам»? Вы что, не учли, что его тоже так зовут.
– Да я вообще не знаю, как этого хрена зовут. – Между тем, этот хрен раньше других успел стащить с себя брюки и стремительно двигался в сторону полураздетых жертв. – Давай, придумывай что-нибудь!
Антон зажал ладонями виски и быстро выпалил в адрес непредвиденного Александра:
– А ты куда? Тебе же приказано: переспать с обоями!
Голый заседатель остановился, не понимая, как это технически возможно. Тогда гипнотизёр поправился:
– Хорошо, давай с жалюзи!
Послушный обнаженец направился к окну, и вскоре ленты жалюзи заходили ходуном, заставив нечаянно пролить кофе сотрудницу офиса из здания напротив, которая в этот момент случайно взглянула на зашторенные окна банка.
– Подожди, подожди, постой! – потребовала Катя и даже взяла меня за руку, которой я переключал передачи в своей старенькой «Нексии». – Ты, конечно, не обижайся… но так как мы с тобой познакомились и, в общем-то, можем говорить друг другу всю правду – я могу сказать тебе только одно.
– Да? И что же? – со страхом переспросил я.
– …не пиши больше не единой этой долбаной строчки! Просто ни одного печатного слова! Ничего! Вообще – ничего! Не знаю – ну, займись коллекционированием: есть же нумизматика или марки люди собирают, или… бабочек.
– Тебе не понравилась задумка? – с надеждой бросил я последний якорь надежды.
– Не понравилась? Задумка? – Катя выдавила из себя паузу. – Слушай, это всё, конечно, круто звучит: всякие там перестановки букв и слов, и всё такое. Но…
Тут она взяла полноценную паузу, и мне впервые в жизни стало страшно. Меня пытались ударить заострённым камнем в глаз в третьем классе, но тогда это не было так страшно, как сейчас. Мне не оставалось ничего, кроме как ждать своего вердикта.
– Одним словом, представь, если бы Ван Гог считал, что он отличный судья. А Кони или Плевако – что они отличные живописцы, которым на роду написано организовать свою школу. Или что Суриков – прирождённый полководец.
– Спасибо, я, кажется, уловил твою мысль.
– Ты только не обижайся! – просительно вжала плечи Катя.
– Нет, я не обижаюсь! – соврал я.
– Тебе часто отказывали девушки?
– Так ты мне ещё и отказываешь!? – не удержался я и сказал то, что сказал.
Возникла неловкая пауза, первой которую нарушила всё-таки Катя.
– Ладно, что было дальше?
– Да ничего не было дальше, – безразлично ответил я. – Дальше он безучастно подвёз её к дому 6А по улице Чехова, проводил до квартиры, поцеловал в щёчку и уехал в морозь и ночь искать утешения в испарениях морфия и фильмах Уэса Андерсона.
– Так уж и испарениях морфия! – озвучила свои сомнения Катя. – Максимум, наверно, дымы тетраканнабиноида. Да и то вряд ли.
– Слушай, а ты умеешь осознать должную самооценку!
– Да ладно, не обижайся!
– Я не обижаюсь!
– Обижаешься!
– Да нет же, говорю!
– А скажи честно, как ты представлял вот эту нашу встречу?
Я задумался, но ответил честно, как Катя и просила.
– Я представлял, что мы встретимся, посидим в кафе, поболтаем. Потом я повезу тебя домой и буду шутить, как шуточномётный автомат. Затем я провожу тебя до квартиры, ты предложишь мне чай, я соглашусь, мы выпьем чаю, я извинюсь, что уже поздно и поеду обратно, обдумывая, какие цветы прислать тебе назавтра.
– Правда, ну и какие?
– Я думал, герберы. Это символ верности. Неплохо подчеркнуть в самом начале, что ты верный.
– В смысле – удовлетворяешься одной, на приключения с другими сил и выдумки не хватает?
– Нет. В смысле: как воспитали меня родители и как видел я в них любовь и верность – так и впитал это как черту характера. Ещё вопросы есть?
– Вопросы? Конечно, есть. Я могу называть тебе слова, пока мы едем, а ты бы придумывал, как выкручивались бы твои герои?
– Может быть, закроем эту тему?
– Отчего же? Давай уже испытаем тебя до конца!
Я вжал руки в руль посреди ночной трассы и ответил:
– Конечно, давай попробуем.
– Ну что ж. Скажем… Чёлка? – она коснулась рукой причёски.
– Тёлка! – без промедления ответил я.
– Ах так, мы перешли на оскорбления? Тогда что ты ответишь на… «форма»? – она обхватила руками свою грудь.
– Норма! – с видом довольного кота кивнул я и одобрительно присвистнул.
– Нахал!
– Махал я на ваши замечания!
– Ах так? – и между нами завязалась филологическая дуэль. – Ишь, какой важный!
– Ишь, какая влажная!
Катя выхватила из подстаканника кофе и вылила мне его на меня. Весь вечер я также ехал влажным.
– Давай, вези скорей меня домой!
– Везу-везу, а про себя думаешь: «да, мой»!
– А-ах! – Катя натурально оскорбилась. – Ты что, думаешь, что после сегодняшней встречи мы что-то путное наладить сможем?
– С мужем? – я уже откровенно не мог сдержаться от передёргивания слов и выражений. – Я, конечно, так далеко не заглядывал. Да и предложения ты мне формально ещё не делала…
Я понял, что Катя окончательно вышла из себя. По крайней мере, она уже не старалась казаться иной, нежели чем она ощущала себя в тот момент. Разговор был ей неприятен, и она не стремилась этого скрыть.
– Как странно мне видеть вот таких парней – без царя в голове, вообще без всего в голове, там только ветер! – характерным движением пальца она изобразила завихрения того самого ветра. Это и странно, и необъяснимо, и… дико мне!
– «Иди ко мне?» – с ещё более дерзкой наглостью переставил я буквы в её фразе. – То есть подспудно тебя всё-таки тянет к таким парням, с ветром в голове?
Катя подбирала слова, чтобы ответить жёстче, но подмеченная мною игра слов выбила её из равновесия. Она хотела что-то сказать, но вдруг улыбнулась и рассмеялась. Отвернувшись, правда, к окну, чтобы скрыть свой проигрыш в раунде самообладания.
– Я могу ещё с дюжину таких игр слов вспомнить! – я почувствовал, что должен своей болтовнёй прикрыть ту брешь, которую невольно проделал в смехообороне своей будущей супруги. – Например, «вечеринка» превращается в «вечер инка», «и листа» в «Элиста», а «ещё так» – в «и щёток». Или «ужесточил» в «уже сточил». Кажется, будь я немного проворней и талантливей – я бы смог писать стихи с рифмами не хуже Маяковского.
– О, не хуже Маяковского!
…в тот самый момент, когда я писал эти строки на кухне, на старом Катином ноутбуке (в зале работать было невозможно, потому что Лёшка требовал включить мультфильм «Три кота» и сидел у тебя на коленях ближайшие восемь часов) – на пороге появилась красноглазая Катя, влекомая ко мне не кем иным, как Алексеем Михайловичем. Не подумайте, я вовсе не отрицался отцовских обязанностей и всегда проводил с сыном столько времени, сколько мне позволяли обстоятельства. Но в тот вечер меня неотвратимо потянуло написать хотя бы страницу, и я уединился за кухонным столом.
Алексей бросал на пол и поднимал какую-то совсем старую советскую куклу и новую ложку с маркировкой “Ahmad Tea”, которую он увёл со стола. Катя еле стояла на ногах, и если бы Лёшка не притащил её на кухню, – давно легла спать часов на триста – четыреста. Я усадил обоих любимых на колени и обнял объятием, исключающим возражения. Лёшка, впрочем, быстро извернулся, чтобы продолжить бросать попеременно куклу и ложку на пол. А Катя достала расчёску для младенцев и провела мне посередине головы пробор, по образцу половых в трактирах, как их изображали в начале прошлого века. Она знала, что я ненавижу эту причёску, и я честно пообещал:
– Я тебе за это отомщу!
Катя посмотрела на экран ноутбука, покорно встала и попятилась назад в комнату, с глаз долой. Но мною уже овладела жажда мщения…
– Да, не хуже него! – самонадеянно объявил я. – И сымпровизировать могу в любой момент, в отличие от него. Вот, например, послушай!
И я принялся импровизировать:
– Пусть не по нраву тебе моё забрало,
Зато оно никогда не врало,
И если грубишь ты назло,
Я говорю тебе честно: меня от тебя забрало!
И что бы в стране ни происходило –
Сталина сталь или Путина паутина –
От разлуки с тобой меня тянет в кабаки,
Как мою бабушку утро – на кабачки!
Пусть у меня по нулям регалии –
Что ж, таковы реалии.
Пусть виски бьёт в виски –
А мы будем близки, мы будем близки!
Ты говоришь: я странный,
А я умный, как квартет струнный,
Как статуя, статный,
Как статья, трудный.
Это предсказал монах Исидор,
Пивший и квас, и сидр,
Оттого на живот обильный,
Как интернет мобильный.
А у меня тобой полны нейроны,
Как мыслью поджога зрачки Нерона,
Спалить Рим и разнести идеи,
Что во всём виноваты иудеи.
А у меня мысль – курточки
Молнию расстегнуть у курочки,
И в результате любви многолетней
Сделать семью многодетной.
И пусть эта мысль низменна,
Зато неизменна.
И не надо измен нам,
На слово, не письменно.
И, несмотря на жжение
Где-то слева в груди,
Я делаю предложение:
Ты за меня выходи!
В этот момент мы остановились на светофоре, и оказалось, что прямо у Катиного дома, во двор которого было быстрей дойти, чем доехать.
– Что ж, спасибо за предложение, я выхожу! – кивнула Катя и открыла пассажирскую дверь. – Потому что мы уже приехали. Счастливого пути назад и спокойной ночи.
И она растворилась в прохладе вечера, в то время как у меня загорелся зелёный, и я был вынужден поехать дальше, так как мне уже начали сигналить сзади. Первое свидание оказалось провалено настолько, что его следовало как можно раньше забыть и двигаться дальше.

Какой сегодня день?
Без сомнения, это один из самых неприятных для мужчины вопросов. И в зависимости от того, с какой интонацией он произнесён, зависит, будут ли тебя распекать или просто поинтересуются, какой подарок ты приготовил.
– Папа! Папа! – радостно кричал и прыгал на месте маленький Алексей, встречавший меня в коридоре.
– Так, какой сегодня день? – строго спросила Катя. В руке она держала распечатанные листы моего романа. Лучше бы это была её любимая сковородка, на которой она заметила задир от вилки.
– Привет, дорогие мои, любимые! – замурчал я, потому что сразу понял: сейчас меня начнут хлестать бумагой по щекам.
– Какой сегодня день? – строже прежнего задала вопрос Катя.
– Сегодня двенадцатое декабря две тысячи восемнадцатого года, среда. День рождения Сергея Светлакова, кстати! Ты знала?
– Вот именно! – она как бы пропустила всё второстепенное мимо ушей. – Прошло три с половиной года с прошлой главы! И я тут – она ткнула в обведённое место на одной из страниц – уже и ужин тебе готовлю, и Лёшка уже в детский садик ходит! Что за халтура, а? Как ты читателю объяснишь это? Мол, дорогой читатель, прошло три года, и вот мы живём в просторной квартире с живописным видом на завод! Так, что ли? А ну иди и пиши с того места, на каком остановился: как я тебя отшила и ты поехал домой заливать горе! Понял? Нет, никакого ужина и никакого пива, пока не напишешь десять страниц!
– Катя! – взмолился я и тут же прикрылся сыном. – Что же, с Лёшкой и не побуду совсем?
– Ой! – расхохоталась супруга. – Вот ведь юморист! Ладно, пять страниц – и Лёшку творогом покормишь! А потом ещё пять страниц, пока дурь не выйдет из твоей жопы козьей, которую ты называешь головой! Марш к себе в комнату!
Кате палец в рот не клади. А ещё я только потом узнал, что она чемпионка Киреевска по кикбоксингу. Так что спорить с ней было, в принципе, бесполезно. Единственным вариантом являлась схема «ой ты, птичка-говорун», названная так по финальной фразе, во время которой Катя улыбалась вне зависимости от степени суровости, с которой начинался наш диалог. Но сегодня у меня действительно был тяжёлый день, и я молча повиновался.
Пересмотрел сотню заполненных страниц, освежил в памяти магистральную линию и ответвления сюжета, невольно улыбнулся в нескольких местах, которые сегодня казались уже такими далёкими, словно были в раннем детстве. Странно (поймал я себя на мысли): было время, когда не было Лёшки, когда мы с Катей даже не были знакомы, а я жил, что-то делал, куда-то ходил и думал, что живу, что жив. Теперь всё это виделось, словно бы я умер для той прежней жизни и наблюдаю за ней по фотографии в стилистике сепии.
У меня было столько дел запланировано на сегодняшний вечер, что я боялся, хватило бы ночи всё доделать. Но столь ясно озвученный Катин упрёк окатил меня ледяной водой, дал понять: дела и работа будут всю жизнь, из недели в неделю, а настоящая жизнь протекает изо дня в день как вода сквозь пальцы. Конечно, семья, любимая девушка, ребёнок – вот что такое жизнь в первую очередь. Но ведь и творчество – это же тоже жизнь, без написания книг, записи музыки и обработки фотографий разве можно назвать человека полноценным? Ну или без расточки вала, уборки снега или укладки плитки – в зависимости от того, что для человека является творчеством, главное ведь – чтобы с душой!
Вот так запрети каким-нибудь дурацким законом утром пить кофе с женой – ну что за жизнь тогда начнётся, а? Разве что собрать дружину, да и пойти войском в Думу, переломать там палашами рёбра всем голосовавшим «за»! Или назначь штраф за просмотр «Амели» – этак и до бунта недалеко. Поэтому умные властителя давят только на то, что худо-бедно стерпится: налоги там всякие, пошлины. Наверно, всё это пришло мне в голову, когда я выложил на стол платёжки за коммунальные услуги, сложил указанные в них суммы и получил пятизначное число…
Действительно, надо уметь абстрагироваться ото всего и хотя пятнадцать минут в день уделять любимому делу. Иначе как-то нечестно получается: я посмотрел крайнюю дату правки своего романа – это было целых полгода назад. Да, я завершал повесть, писал кандидатскую на заказ и калымил для ремонта в квартире – но разве это оправдание? Я вознёс пальцы над клавишами и, как безумный пианист, застрочил в ритме тринадцать восьмых, пытаясь наверстать упущенное…

В тот вечер, когда я впервые отвёз Катюшку домой, я вернулся к себе в самом поганом настроении, какое только возможно. Мне хотелось изобрести машину времени, вернуться на сутки назад и попасть под поезд на пустынном загородном перегоне. К счастью, мои изобретательские умения соответствовали примерно программе «Я и окружающий мир» первого класса школы, а лень остановила меня идти на железнодорожные пути, которые были в целой вечности ходьбы от моего дома – километра в полутора.
Вообще-то в тот вечер Катя, конечно же, не обливала меня кофе. Она в принципе не обливала меня чем бы то ни было, тем более грязью. Не знаю, зачем я так написал тогда – полгода назад. Наверно, я хотел придать драматизма, без которого любая история пресна, как плов без зиры. Да, от плова я бы сейчас не отказался… Но мне нужно было написать пять страниц, и я настрочил нижеследующее.
В тот вечер, вернувшись домой, я набрал горячую ванну и, чтобы как-то уравновесить разницу температур внутри и снаружи, незамедлительно проглотил пинту молочного стаута. Минуты через три лежать в горяченной воде мне надоело, я наспех смыл пыль с тела, вытерся и оделся. Вызволил из подъезда велосипед и укатил искать забвения от переживаний прожитого дня куда глаза глядят.
Глаза углядели меня в популярный в определённых кругах бар. Здесь потушил пламя тревог двумя порциями абсента, бремя сомнений – «Ягермайстером» в аккорде с цедрой апельсина, бурю самоизничтожения – «Финляндией клюквенной» и горечь неполноценности – мегакрутым коктейлем, который надо было смаковать как-то по-хитрому через трубочку, но я всё залил в рот и уже там поджёг смесь для максимального обогащения с кислородом из ноздрей. Дальше придумывать причины-метафоры, почему я нарезаюсь, стало сложно до невозможности, и я решил пить дорогущий «Лагавулин», резонно рассудив, что это самый логичный вывод в моих обстоятельствах.
К утру я проснулся под танком Т-34 на постаменте перед зданием педагогического института, непосредственно перед входом на белорусскую ярмарку, и понял, что мой верный «автопилот», который безукоризненно – в беспамятстве и бреду – доставлял меня домой в самых сложных физиологических обстоятельствах, впервые дал сбой. Но самое забавное было в том, что доберись я до дома – обязательно бы опоздал на встречу с потенциальным работодателем, которую организовал для меня Паша Картавых.
Он позвонил мне в тот самый момент, когда школьной экскурсии рассказывали про историю конкретно этого Т-34, и я, ещё еле соображая, куда и как выйти , шёпотом ответил: «Не могу сейчас разговаривать, я перезвоню». Паша попросил не класть трубку, видимо, вышел в коридор, и жёстко накричал, что вообще-то все уже собрались и ждут одного меня. Слава Богу, что до места встречи всего-то и нужно было – дорогу перейти. А внешний вид в моём случае полностью подтверждал мудрую русскую сентенцию «подлецу – всё к лицу»: мне оказалось вполне достаточно умыть лицо в фонтане, и я выглядел так, будто два часа провёл в салоне в подготовке ко встрече.
Придя по указанному адресу, я обнаружил, что это обычная гостиница. Точнее, гостиница была совсем не обычная, а что-то вроде элитной. По крайней мере, если судить по припаркованным чёрным внедорожникам, в которые можно было смотреться как в зеркало, и по бородатому швейцару в настоящей ливрее. Он открыл мне дверь с таким замахом, что я побоялся, как бы он не положил меня на месте ударом своей мясистой пятерни. Но вместо он даже немного поклонился, и я окончательно успокоился: с моим внешним видом всё в полном порядке.
На ресепшене, узнав мою фамилию, девушка назвала мне номер и объяснила, как пройти. Спустя полминуты я поперхнулся, постучал в дверь, меня попросили входить, и я оказался внутри. Несмотря на то, что снаружи отель выглядел весьма компактным, номер, в котором я очутился, едва ли можно было обойти за двухчасовую экскурсию. После коридора и комнат в ванну и уборную следовало что-то вроде кухни, переделанной в бар, далее следовал просторный балкон, а дверь направо вела в просторную гостиную, за которой ещё были, вероятно, спальни. Туда попасть мне не удалось, потому что в гостиной меня встретило восемь глаз различной степени настырности.
Первые два глаза принадлежали Паше. Он радостно поднялся, пожал мне руку и поторопился представить меня остальным шестерым глазам, которые только проткнули меня взглядами, но даже не подумали поднять с мест своих владельцев. Только один из них был спортивного телосложения. Выглядел он, как популярный актёр, вроде Харви Спектора, если бы сериал “Suits” был снят к моменту написания этих строк, поэтому я даже не знаю, с кем его сравнить.
Другой мужчина больше напоминал борца сумо после месяца сушки, а третий выглядел семидесятипроцентным наркоманом. Глаза его отдавали жаром разгоревшихся углей, равно как кожа на лбу и вокруг носа. А сам он пожирал бутерброды с сёмгой один за другим и запивал тёмным пивом, злобный дух которого разносился на всю комнату. Я ещё подумал: при такой диете толстым должен быть он, а не его сосед. Но тут же мне пришёл в голову ответ, что, должно быть, его рвёт после шести литров пива к часу дня и оставшуюся часть дня до вечера он спит.
– Мы уже должны уезжать, – без промедления заявил толстяк, – поэтому изложите вкратце суть вашей концепции и бизнес-план, чтобы мы могли принять решение.
Все трое кивнул в знак поддержки.
– Концепции? – переспросил я, потому что был уверен, что пришёл на собеседование.
– Да, – закивал Паша, – я в двух словах изложил, что ты профи в деле всяких крутых идей, поэтому – да, расскажи о своём видении ультрамодного журнала для мужчин.
«Ультрамодного журнала для мужчин?» – подумал я и спросил себя ещё раз: «Куда я, собственно, пришёл?». Но отступать было некуда, и я начал импровизировать.
– Ну что ж. Я изложу вам свою концепцию. – Почему-то я подошёл к скелету наркоши и взял с его тарелки бутерброд. В ту секунду я даже не подозревал, о чём поведёт речь мой язык. Но я всегда в него верил. – Десятки миллионов лет эволюции никак не стёрли из нашего сознания, что мужчина – это в первую очередь охотник. Только если раньше мы должны были быть сильными, ловкими и быстрыми, то теперь главной инструмент для добычи мамонтов – это наш мозг.
Я откусил кусочек и пояснил:
– Никто из нас не сажал зёрен, из которых потом была получена мука для этого хлеба. Никто не стоял по колено в воде, пытаясь попасть копьём в рыбу и не быть при этом съеденным медведем. Никто не взбивал масла из молока ни одной из миллиарда коров на нашей планете. Но куда деть исконное, заложенное в нас самой природой желание жать, кидать и взбивать?
На этой фразе я понял, что полностью завладел вниманием собравшихся, и теперь у меня появился шанс получить хоть какую-то работу.
– Ваш журнал, – я специально сказал «ваш» и даже продублировал это открытым жестом, – будет посвящён тому, в чём мужчины развыкли разбираться. В нём будет рубрика про то, из чего состоят автомобили и как самому менять корзину в сцеплении или чинить двигатель после разрыва ремня. В нём будет рубрика по современной физике и математике, потому что не тренингами по самосовершенствованию личности жив современный мужчина, нужно ещё фронтальную кору тренировать с гиппокампом. Не буду подробно останавливаться на всех рубриках, но среди них будут циклы про побеги из тюрем, подделку денег и прочие финансовые махинации, основы криптографии, историю современных музыкальных жанров и даже – современные и серьёзные обзоры древней литературы, которую даже в школе никто уже не проходит. Представьте себе разбор «Облаков» Аристофана, с подстрочником на древнегреческом, в котором объясняются филологические отличия существительных «корзина» и «корзан»!
– Корзан? – спросил голливудец.
– Да, это корзина мужского рода. – Я понял, что с Аристофаном загнул лишнего, и попробовал исправиться шуткой: – У нас же мужской журнал.
– У нас? – риторически повторил тот, как бы оттеняя моё вступительное «ваш журнал». – Ну и чем же этот «наш» журнал будет отличаться от “Maxim”?
Если бы я лежал где-нибудь на пляжах Копакобаны, где совсем уже нет диких обезьян, я бы, возможно, задумался над этим вопросом на добрые полдня: действительно, а чем? Но так как я находился в весьма стрессовой ситуации, то изобретение спасительного ответа заняло у меня примерно две десятых секунды:
– Журнал “Maxim” можно купить в киоске «Роспечати», в то время как наш – то есть ваш журнал будет распространяться по подписке, так что новым участником сможет стать только кто-то, отрекомендованный действующим читателям. И не сто рублей за номер, а, например, за две тысячи, потому что каждый выпуск будет номерным и приносить его будет курьер лично в руки. При таком формате несложно подсчитать, что всего 500 подписчиков будут приносить доход в миллион рублей, а, скажем, пять тысяч человек – десять миллионов рублей. Что, согласитесь, весьма неплохо, учитывая сравнительно мизерные затраты на печать и оплату работы моих сотрудников.
– Сотрудников? – переспросил наркоша, который успел за время моего спича умять все бутерброды, кроме моего. Я ему лишь надкусанный бутер и вернул, с поучительными словами:
– Сотрудников! Я буду автором. Но мне также нужен дизайнер, корреспондент и рекламщик. Вы же рекламу будете в него давать?
Все трое незнакомцев переглянулись, а Паша просверлил меня взглядом, обозначавшим одно из двух: либо я наговорил кучу лишнего, либо он научился сверлить стены циклическими движениями глаз.
– Как будет называться журнал? – поинтересовался Харви, который, казалось, единственному был важен бренд, обложка, а не содержание.
– У меня подготовлен список вариантов на восемь страниц, я вышлю вам его на мейл, – я специально сказал «мейл», желая подчеркнуть, насколько я продвинут и мобилен.
На самом деле телефон, который я достал, чтобы отправить письмо, даже не имел выхода в интернет. Это отдельная история, почему. Тогда же важнее было с ходу придумать мощный ответ, и я судорожно сымпровизировал:
– Однако я склоняюсь к названию «Ёрш». И расшифровка: “Your. Russian”. «Ё. Рашн», – пояснил я и даже провёл руками перед собой, изображая не то рекламную растяжку, не то смартфон, вытянутый на метр. И почему-то посмотрел на стол, под которым стояла початая бутылка водки: вероятно, наркоша пил не просто пиво, а именно ёрш. – «Ёрш»: целебный глоток для мужского мозга!
Трое магнатов переглянулись, но не сказали ни слова. Очевидно, в эту секунду решалась моя судьба.
– Сколько времени вам нужно на подготовку первого номера? – спросил наконец толстяк. – И какой гонорар вы хотите лично для себя?
Вот умеют же некоторые люди задавать вопросы: пока отвечаешь на один – успеваешь сообразить ответ на второй.
– К первому числу смогу всё подготовить! – не моргая ответил я, хотя до первого числа оставалось дней двадцать. – Считаю, что адекватным вознаграждением за мои труды будет сто тысяч рублей в месяц. И ещё столько же – за работу моих сотрудников, которых я, естественно, найду в ближайшие дни.
Если бы мне вчера сказали, что сегодня я договорюсь об оплате труда четырёх человек в размере двухсот тысяч, из которых ровно половину буду получать я, – конечно, я бы вчера не пошёл ни в какой бар, а сегодня, естественно, не сумел бы так отлично договориться. Но у меня получилось! Трое незнакомцев вновь переглянулись. По всей видимости, ничто не действует так убедительно, как наглая дерзость и многократно завышенный ценник.
– По рукам! – возгласил, наконец, толстяк. – Только давайте договоримся так (он даже перешёл со мной на «вы»): сперва – дебютный выпуск, его презентация и пиар. Это мы возьмём на себя. А уже потом – оплата за вашу работу и работу ваших сотрудников и полноценный договор. Согласны?
– Согласен! – не раздумывая ударил я по рукам.
Мы обменялись контактами, и я вальяжно вышел и двинулся прочь по оживлённому проспекту, удивляясь тому, что первый раз за долгие годы я иду по улице не по служебной необходимости, а просто гуляю! В то время как все остальные – работают, и пыхтят, и солнца не видят, и едят друг друга вместо ланча. И меня вовсе не тревожила мысль: а как я создам первый выпуск журнала за двадцать дней, когда я понятия не имею, как это делается? В моей голове кружилась только одна назойливая мысль: а где мой велосипед? Я же вчера выехал из дома на велосипеде…
На этой вопиющей мысли я отложил клавиатуру и встал размяться. Интересно, сколько времени уже прошло? Часы показывали 22:53. Сколько же я просидел за главой? часа два? Я осторожно открыл дверь своего кабинета и с печалью заметил, что свет во всех комнатах выключен, а Катя с Лёшкой уже наверняка спят… Видит Бог, я так хотел с ним поиграться сегодня! Что ж, это означает только одно: завтра я проведу с семьёй весь день, ни на что больше не отвлекаясь! Пусть Катя даже не подозревает, почему я пришёл сегодня такой уставший и что мне предстоит сделать за выходные. Завтрашний день – полностью наш!
Я осторожно пробрался на кухню, не включая свет, чтобы случайно не разбудить Алексея Михайловича, который так чуток к любому шороху или блику экрана в соседней комнате, что может проснуться. Тихонько открыл холодильник. Подумал, что есть на ночь не буду, несмотря на то, что я пропустил обед и был ужасно голоден. Затем позволил блудливой мысли уговорить себя, что есть не обязательно, но можно побаловать себя ершом, в честь дня рождения Светлакова, благо все компоненты смотрели прямо на меня. Но и это искушение я пересилил. Сделал глоток кефира и отправился спать.
«Какой сегодня день? – напомнил я себе Катин вопрос и, растягиваясь на кровати, признался: – Вот день во славу Божью! И завтра будет такой же. И вот так если каждый день проводить во славу Божью, то и будет у тебя и твоих близких счастливая жизнь!». С этой мыслью и завернулся в одеяло и через минуту заснул.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.