В кожаевском мире цыган. Часть 1

Ахмед Кожаев по прозвищу Михаил

Чтобы читателю было понятно, с кем он будет иметь дело на протяжении всей оставшейся части книги, поясню о себе самые характерные черты. Из внешности я укажу лишь цвет глаз, волос и бороды. Волосы у меня светло-русые, цвета спелой пшеницы, но борода иссиня-чёрная, как у настоящих кавказских разбойников. Так что когда я в молодости носил бороду, то зимой, в шапке, меня можно было смело принять за ваххабита. Сейчас у меня маленькая, ухоженная бородка и выгляжу я вполне по-европейски, как какой-нибудь финский студент. На этом фоне выдаются лишь карие глаза. Точнее, при слабом освещении они кажутся карими, а на солнце – зеленовато-жёлтыми. Но важно то, что ни в коем случае не голубые, как обычно у блондинов.
В своё время я интересовался происхождением своей фамилии и выяснил, что был в шестнадцатом веке такой крымский хан Кожай. С тех пор мне всегда приятно верилось, что я дальний отголосок того самого Кожая. И веру эту значительно укрепляли именно чёрная борода и карие глаза. Тем более что и фамилия моя сродни Басаевым, Дасаевым и прочим лихим людям. С возникшим ощущением собственной важности и опасности для окружающих я и жил, пока, наконец, не понял, что в реальном мире, если ты хочешь в нём чего-то добиться, ты должен быть либо чемпионом по кикбоксингу (а боевыми искусностями я никогда не отличался), либо миллионером. Волевой характер и всякие творческие умения – это, конечно, хорошо, но жить-то тоже на что-то надо. Не на зарплату преподавателя в университете же. Поэтому я устроился автором в местный журнал, а на досуге подрабатывал не совсем законной литературной деятельностью.
Всё дело в том, что ещё в школе я научился писать отличные пасквили на учителей и учеников. Популярность моя в этом искусстве достигла такого предела, что меня стали читать даже те, кто не читал в принципе ничего. В вузе история повторилась с более-менее похожим сценарием. И так бы и оставался я досужим пасквилистом, если бы не случай. Его воля познакомила меня с моим первым заказчиком. Точнее, заказчицей. С тех пор, кстати, я с женщинами не работаю принципиально. Но тогда меня прельстила возможность получить лёгкие деньги за то, что я умею лучше всего – ставить слова в нужной последовательности.
Заказ оказался донельзя простым. Марина – назовём её так – рассталась со своим молодым человеком. Вернее сказать, он её бросил самым непростильным образом после первой же их близости в полном соответствии с мудрым римским изречением, что всякая тварь печальна после соития. Заела парня та самая печаль, и он объявил о конце их истории любви по телефону. Марина так бы и плакала в подушку, пока не узнала, что её скорый любовник растрещал всем о своей победе в том столь же непростительном тоне, в каком низкие люди хвалятся своими амурными подвигами направо и налево. Девушка рассвирепела и решила отомстить. И в качестве мести выбрала самое свирепое её жало – слово.
Итак, мне предстояло в уничижительном виде описать её неудавшегося суженого как человека подлого, отвратительном и с явным замедлением темпов роста определённых частей тела. Была у нас в журнале такая рубрика вроде «публикуем письма наших читателей». Вёл её я, и писалась туда любая лабуда, приходившая мне в голову. Вот именно туда мне и предстояло написать требуемый пассаж, с условием опубликовать под именем «Марина Т., 18 лет». Одним словом, отличный заказ: сочинить что-либо мне предстояло и так, по служебной необходимости, а тут мало того, что сюжет указали, так ещё и заплатят и редакция, и заказчица.
Впрочем, наверное, нет смысла пересказывать здесь тот первый мой заказной фельетон. Тем более что вышел он весьма примитивный и плоский из-под неопытного моего крыла. И пусть мой пассаж нашёл достойный отклик в среде, знакомой с деталями публикациями, но спустя годы я склонен оценивать его как не просто как слабый, а как первую пробу, со всеми вытекающими отсюда недостатками. Заказчице, впрочем, моя работа понравилась. Мы встретились в пиццерии – тогда в моде были пиццерии. Это потом их сменили суши-бары, а в годы моей беззаботной юности ребята, если хотели посидеть где-то с девушками, копили на поход «поесть пиццы».
Поймите меня правильно, я не жлоб и не зануда. Но с мужчинами вести дела гораздо проще: подъехал на парковку, получил через окошко деньги и поехал дальше. Со слабым полом всё почему-то сложнее – театральнее, церемоннее. Ну вот на какой ляд встречаться в пиццерии, чтобы просто передать деньги! У нас же не свидание, а похвалу, если таковая планируется, можно вполне вместить в минутное rendez vous на остановке или где-нибудь в торговом центре. Это во-первых.
А, во-вторых, посидеть в пиццерии – это четверть причитающейся мне суммы. А с зелёным чаем, собранном из какашек высокогорных китайских коз, и того больше. Вот и получается: мы встречаемся, садимся за столик, она передаёт мне деньги и на них же начинает заказывать себе десерт из меню. Я прекрасно могу понять девушек: взяли денег у папы / брата / парня / просто парня, который за ней ухаживает, но которому она никогда не даст / у мамы на худой конец, – и на эти же деньги ест и пьёт в кафе.
Согласен, это отличный вариант. Но я-то, вообще говоря, рассчитывал на всю сумму, причём безо всяких нежностей. Никаких прелюдий, никаких предварительных разговоров – мы встречаемся, делаем всё быстро – и вот я уже иду по проспекту с хрустящими Ярославлями в кошельке и попыхиваю папироской (сейчас я давно бросил) от полученного удовольствия. Теперь скажите мне – ну вот к чему эти встречи, чаепития, просмотры статьи в журнале, который мне пришлось нести через весь город.
Подобные мысли не покидали меня во всю встречу. Но я крепился, улыбался, как законченный светский человек, слушал дифирамбы и был принужден и сам что-то говорить. Еле-еле я дождался, когда принесли счёт. 637 рублей из двух тысяч – да это почти треть, со вздохом сожаления подсчитал я в уме. Представьте, что вы продаёте машину за триста тысяч, а покупательница смотрит вам час в глаза и отдаёт только двести. А вы ещё принуждены улыбаться и поддерживать её сумасбродный смех, от которого на удивление она не начинает биться в конвульсиях.
Неожиданно мы остановились в десяти метрах от остановки. На улице уже стемнело, и нас можно было разглядеть разве что как очертания фигур, силуэты в тени. Она посмотрела на меня отчего-то испуганными глазами, прикрыла их, приблизилась и поцеловала в губы. Уж не знаю, откуда во мне целые залежи деликатности, но я прослушал два часа её истерики, проводил до подъезда, успокоил и, разумеется, пообещал, что всё у неё в жизни наладится, что найдёт она себе парня по себе и тому подобные обороты речи.
Мне казалось, никогда в жизни я не шёл так быстро, как от того подъезда. То ли бы дело мужчина – да он бы мне сам всю сумму ещё до работы привёз, так что нам бы и встречаться не пришлось. Да, озвученной мыслью, я понимаю, отбил я от себя женскую аудиторию. Тем, что попрал их бесценные чувства, выраженные в истовом припадке одной представительницы их неизбывного стана. Но вот такой уж я, как есть, без прикрас.
Да к тому же – говорю же: перестал я работать с девушками. Ну как – было пару исключений, но я всегда о них впоследствии жалел. Это как выбирать консервы в поход: рыбные дешевле тридцати рублей не берите, от них точно ничего хорошего ждать не приходится. Впрочем, милые дамы, вы же меня сейчас осуждается за бесчувствие, невольно ставя себя на место той девушки. А представьте, что у вас муж с такой позицией по «женскому вопросу» – да вы наверняка будете счастливы, что его работу оплачивают пусть и не подкреплёнными золотом, но всё-таки рублями, а не тет-а-тетами в кафе и потайными поцелуями под шелестящими на ветру липами.
Так что не спешите судить. Тем более что в дальнейшем я избрал многотрудный путь самого изысканного мщения – литературного. Если вы натолкнётесь на объявление о предоставлении услуг изящно-словесной мести – знайте, что у меня на этот поприще огромный опыт, которому доверяют самые высокопоставленные сановники.

Багровый питон

– Да-да, на следующей неделе к вам обязательно приедут замерщики и всё сделают. – Мужчина в строгом костюме, в очках с золотой оправой и кожаным портфелем в руке говорил по-деловому, но с брезгливостью. – В течение этого месяца вы получите полностью готовый план, оформленный по всем правилам. Так что не переживайте. Только с оплатой не затягивайте, пожалуйста. Когда вы сможете оплатить счёт?
– Так, сегодня среда, – затараторил его собеседник, седой старичок в одежде скаута, – завтра обязательно оплатим, в пятницу – точно, крайний срок! Спасибо вам огромное, Дмитрий Игоревич! Без вас я даже и не знаю, что бы мы делали! Все эти изменения оказались столь внезапными, наш фонд явно не был на них рассчитан…
– Я повторяю, что сделал для вас огромную скидку, меньше не могу – себе в убыток!
– Да, конечно, Дмитрий Игоревич! Я вам очень благодарен! Просто мы совсем не помещаемся в старом помещении, а новое никак не можем ввести в эксплуатацию!
– Я заметил, – саркастически прогнусил тот.
В этот момент мужчины направлялись к выходу из экзотариума. Бизнесмен, к которому так подобострастно обращался старичок, старательно выбирал себе путь, чтобы не запачкать лакированные туфли.
– Так, почему вольер питона открыт? – неожиданно запищал пожилой скаут, являвшийся начальником экзотариума.
– Так переносим же! – ответил один из рабочих, нёсший коробку.
– Дайте я проверю! – столь же пискляво потребовал старичок и потянулся вверх, так что стали видны его напрягшиеся икры в бежевых гетрах. Не успел он приподнять крышку коробки, как крупная, с кулак боксёра, голова питона дёрнулась в сторону бизнесмена и ударила его в лицо. Очки слетели с головы Дмитрия Игоревича, а сам он весь как-то осел и попятился назад. Скаут неистово завопил, раздавая приказания, но все только разбежались кто куда. Питон же успел полностью обвил ошарашенную жертву и потащил её в свой вольер, откуда рептилию вытащили буквально несколько минут назад. Рабочий, который переносил питона, бросился к вольеру и закрыл его.
– Ты что делаешь! – завопил старичок.
– Пусть лучше его одного, чем нас всех задушит!
Начальник вдохнул перегар рабочего и отчасти согласился с его доводами. Затем набрал на телефоне 112 и затараторил, как прежде, пытаясь объяснить, что случилось.
– Ну а теперь-то ты что делаешь! – положив трубку, спросил всё того же рабочего старичок. Молодой человек в это время достал телефон и снимал видео происходящего в вольере.
– Да он его не душит, Василий Степанович! – смеясь, пояснил парень. – Если бы душил, тот бы уже давно посинел. Он его, по ходу, за самку принял и пытается оприходовать!
Рабочий засмеялся самым наивным детским смехом, а Василий Степанович присмотрелся к происходящему в вольере. Питон полностью обвил Дмитрия Игоревича, только теперь головой переместился к ногам, а хвостом тёрся о нос бизнесмена.
– Блин, точно! – подтвердил скаут.
Спустя пять минут рабочий устал смеяться и выложил видео на ю-тьюб. Далее действия развивались стремительно. Запись быстро обнаружили телевизионщики и, смекнув, что к чему, оперативно выехали в экзотариум. Там они обнаружили приехавших спасателей во главе с руководителем пресс-службы ведомства. Корреспондент оперативно включился в работу, и немедленно пристал к старшему.
– Товарищ подполковник, расскажите, пожалуйста, для телезрителей «Первого Тульского», что произошло?
Товарищ подполковник строго и по всей форме отрапортовал о проводимой операции по вызволению пострадавшего, после чего немедленно запретил съёмку. Оператор был вынужден опустить камеру и сделать вид, что выключает её. В это время корреспондент смекнул, что самый слабый рот здесь у старичка в шортах и пробковой шляпе, и атаковал его. Кадры вышли сенсационные:
– Жертвой оказался, – докладывал, как перед президентом, старичок, заглядывая в бумажку, – руководитель архитектурно-проектного бюро, которое согласилось взяться за геодезические изыскания и составление плана нашего нового помещения. Дело в том, что экзотариум вот уже пятый год функционирует без какой-либо государственной или муниципальной поддержки, и…
– Скажите, пожалуйста, как зовут человека, который находится сейчас в плену у питона? – без тени смущения перебил его корреспондент.
– Да, пожалуйста, – интеллигентно подчинился скаут. Для деловитости надел очки и подглядел в бумажку. – Его зовут Багров Дмитрий Игоревич, генеральный директор общества с ограниченной ответственностью «Сплайн», зарегистрированного по адресу: город Киреевск, улица Ленина, дом 18, офис 2.
Парень с микрофоном чуть не рассмеялся, увидев, как серьёзно, как на экзамене, подходит старичок к ответам на его вопросы, задаваемые с официозом разве что для шутки, поскольку материал очевидно выходил из разряда «поржать». Но скаут продолжал:
– Компания осуществляет деятельность в области архитектуры, инженерно-технического проектирования в промышленности и строительстве. ОГРН, – зачитывал начальник экзотариума, – сто пятнадцать, семьсот пятнадцать, четыреста ровно, девяносто шесть, девяносто три. ИНН – семьсот двенадцать, восемьсот ровно, пятьдесят шесть, девяносто три. Компания зарегистрировано межрайонной инспекцией федеральной налоговой службой номер десять третьего апреля две тысячи пятнадцатого года.
– А что сейчас происходит с жертвой питона?
– О-о! – восторженно выдохнул Василий Степанович и приблизился к вольеру, как к святыне. – Сейчас мы наблюдаем удивительный ритуал спаривания. Конечно, вместо самки сейчас названная жертва, но механизм просто потрясающий. Тем, кто никогда не видел, как размножаются змеи, поясню. Самец обвивает самку в столько колец, сколько позволяет его длина. В этом чувства первобытная и вековечная страсть природы по поддержанию жизни. Обратите внимания на хвост нашего красавца-питона. Он сейчас прижат ко рту Дмитрия Игоревича, но в природе здесь должны быть яичники самки. В них самец выпускает семя, из которого впоследствии сформируются яйца. Смотрите, смотрите – семя, семя!
Оператор приблизился вплотную к стеклу, и зрители вечернего выпуска новостей с удивлением узрели крупным планом, как пятиметровый питон в акте любви выбрасывает на очевидную погибель зародыши миллионов питончиков на генерального директора архитектурно-проектного бюро Дмитрия Игоревича Багрова.

Поздно вечером раздался звонок. На экране высветилось имя Якова Борисовича, и сердце моё забилось в тревоге в два раза чаще. Я ответил.
– Алло, Миша, привет, дорогой! Решил лично тебе позвонить. Только что прочёл, что ты написал про Багрова, – это просто умора. Я хохотал до слёз, серьёзно тебе говорю! Багрова изнасиловал питон – да ты чёртов гений!
И он залился задорным смехом человека, берущего от жизни всё. В девяностые – по крайней мере, я так слышал – он убил дюжину человек. А сейчас владел крупным бизнесом и весил сто пятьдесят килограммов. Но самое страшное в нём заключилось в том, что он был старообрядцем. Он ходил только в старообрядческую церковь, крестился по поводу и без, в рыбные дни съедал в собственном ресторане по три кило сёмги, а на Пасху раздавал нищим миллион рублей. Целый миллион рублей!
Пока я это вспоминал, он продолжал смеяться в трубку:
– По телевидению вечером показали, ах-ха-ха-ха!
И он снова зашёлся в приступе смеха.
– Слушай, Мишка, ты мне понравился! Ты всё отлично написал, завтра к тебе приедет мой водитель, отдаст деньги! Знаешь, чего бы я хотел? Напиши-ка мне сериал про этого говнюка Багрова!
– Сериал? – переспросил бы я, если бы не поперхнулся.
– Да, сериал! – подтвердил Яков Борисович. – Скажем, каждое воскресенье ты мне присылаешь по новому рассказу, по главке. Чтобы не затягивать, ограничим его злоключения одним годом. Первую главу ты написал, осталось пятьдесят одну сочинить. Уж больно я хочу этого…
Яков Борисович ругался не просто трёхэтажным матом – из его изречений можно было бы возводить жемчужины матерной архитектуры! Его брань была изысканна и древна. Многие выражения он брал из Писания, которое знал, кажется, наизусть. Отрубая руку укравшему у него, он смешивал постановления Левита с лексиконом одесских жидов, которых ненавидел всех сердцем, но единственно уважал за красоту изречений. В выражениях он был непредсказуем, ожидать от него можно было чего угодно. В назидание он иногда указывал, что и апостол Павел матерился, если сверяться со славянским переводом его посланий. Всё это я упоминаю, чтобы как-то заполнить то время, пока он изрыгал на Багрова проклятия удивительной по своей красоте срамоты.
– Мудотрясника этого колокольного на место поставить! Понимаешь меня? Ну, значит, договорились! По той же мошне платить тебе буду, а ты каждое воскресенье присылай свои вирши! Что ж ты со мной делаешь, Мишка! – вновь зашёлся он в смехе. – Багрова питон заустил! Ах-ха-ха-ха! Ну давай, пока! Мира твоему дому!
И он повесил трубку прежде, чем я успел возразить. В ужасе я схватился за голову. Яков Борисович считал самым отпетом воротилой среди местных деловых людей. Холодной пот прошибал меня от упоминания одного его имени. Я готов был отдать год жизни, лишь бы он сегодня не звонил. А когда я узнал, что он мне навязал, – готов отдать все десять! Потому что знаю, каких нервов и, в конце концов, какой опасности для жизни мне будет стоить его заказ. В итоге на деньги, полученные за его «багровики», как он сам их назвал, я купил себе дачу. Даже за вычетом всех трат на водку и валидол пятьдесят одно воскресенье подряд. Но каждый раз, когда я вешал для своей Катеньки гамак, меня неизбежно пробивал холодный пот, а в ушах звучал жуткий, хоть и невероятно задорный смех Якова Борисовича.
Конечно, не все заказы были столь опасными для здоровья. История Якова Борисовича для меня даже уникальная. Но случалось разное. И я думаю, вы понимаете, что за заказами, которые требовались мне для обеспечения благополучия моей семьи стоят постоянный стресс, риски, кидалы и много чего ещё. С другой стороны, творческий человек без каких бы то ни было связей с мафией – что увлекательного он напишет…

Свидание в Африке

Впрочем, мы несколько отвлеклись. В начале книги я анонсировал некую американскую линию, в которой всё будет точно так же, как и в нашей жизни, но только по-другому. Даже не знаю, как лучше сказать. Говорят: хорошо там, где нас нет. Вот примерно по такой схеме будет развиваться сюжет и в этой линии. То есть всё то, что я не смог реализовать в жизни, будет перенесено туда, в моё альтер-эго, который весь такой хороший, умный и успешный.
И ничто-то ему не мешало в его идеализированной американской жизни достичь небывалых успехов. Другое дело – я. Я ведь даже ещё и лучше него. Да вот мне только сначала мешало то, потом – это. Конечно, всё дело в паршивом невезении. Неужели же я, со своими талантищами, не пробил бы себе дорогу к вершинам? Да конечно, пробил бы! Ух, как пробил бы – мир бы по швам пошёл! Но – это всё обстоятельства мне мешали и продолжают мешать выбиться в жизнь.
Что вы говорите? Воля? Стремление к поставленной цели? Самоконтроль и каторжный труд? Конечно, всё это во мне представлено, и даже в избытке. Мы же обо мне говорим – как может быть иначе. Я же говорю: это всё обстоятельства. А так бы я – обязательно. А так бы я – непременно. Обо мне бы говорили…
Одним словом, думаю, вы поняли: в своего американского коллегу я привнесу всё то, что соответствует представлениям об успехе творческого человека. Я, собственно, для того его в Америку поместил, чтобы более рельефно оттенить одну мысль: что успех формальный – деньги, слава, свобода деятельности – не всегда ценнее успеха в обретении истинных ценностей – семьи, детей. Даже если ты при этом не очень богат, вынужден трудиться, а творчеству уделять лишь малую толику своего времени, вместо того, чтобы окунуться в него с головой.
Нет, конечно, при всех прочих равных, лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Я имею в виду, что, имея возможность заниматься любимым делом, в окружении родных и близких, лучше зарабатывать триста тысяч, чем тридцать. Но вот если выбирать: полная занятость любимым делом, состояние в десятки миллионов, но неудачная личная жизнь – на одной чаше весов, или дом-полная чаша, любимая жена, детки, но при этом откладывать шесть месяцев на пальто и трудиться творчески без сил с половины двенадцатого до часа ночи – на другой. Что бы выбрали вы?
Понятно, вы скажете: зачем такой надрывный выбор? как будто не бывает такого, что и дом-полная чаша, и занимаешься любимым всё свободное время, за что и платят достойно. А тут какой-то искусственный выбор: либо с Анжелиной Джоли на зарплату учителя, либо с семипудовой купчихой в золотых палатах. Соглашусь с вами: бывает, что и с Анжелиной Джоли, и в золотых палатах. Но и вы со мной согласитесь: такое же бывает в одном случае из ста. А, может, и того реже.
Это всё равно что строить бизнес по книжкам типа «Как я стал миллиардером за четыре месяца». Один-то стал. А сколько тысяч других пытавшихся не стали миллиардерами ни за четыре месяца, ни, извините, за пять? Везение тоже не надо сбрасывать со счетов, это ведь фактор. Да ещё какой!
Впрочем, снова мы не об этом. В конце концов, это ведь не нравоучительная книжка. Скорее, развлекательная. Выводы каждый сможет сделать и сам. А посему предлагаю обратиться к главному персонажу американской линии «кожаевского мира цыган». Для простоты считайте, что это я и есть, только в некой альтернативной реальности. И зовут меня… Нет, как меня зовут – как раз понятно: Майкл. Какую фамилию выбрать? Вот в чём вопрос.
Как по-английски будет «кожа»? Да ладно! Гугл-переводчик, ты что, издеваешься? Это я Скиннер, что ли? Как директор школы в «Симпсонах»? Вот так подстава. С другой стороны, может быть, всё так и должно быть? Ладно, Скиннер так Скиннер.
Итак, прошу любить и жаловать – главный герой современной американской литературы собственной персоной Майкл Скиннер! А чтобы не терять время, отправим его сразу на лекцию, после которой он познакомится со студенткой Кейт Полосян. Да-да, всё верно, в американской линии она ведь тоже армянка!
Одним словом, перенесёмся в Нью-Йорк, прямо в Манхэттен. А ещё точнее – в аудиторию Колумбийского университета, в которой Майкл Скиннер перед двумястами студентами и вольными слушателями читает лекцию о принципах построения сюжета в прозаических произведениях малой формы.

– Кого из мастеров рассказа вы назовёте первым? Фитцджеральд? По? Борхес? Чехов? Можно долго спорить, кто лучший. Но факт остаётся фактом: работа над рассказом – самая сложная для писателя. Роман прощает многие места, написанные в плохом настроении или на скорую руку. Изъяны повести можно оправдать заложенной в ней глубокой идеей. Недочёты рассказа не оправдываются ничем. Любой недочёт в такой короткой форме, как рассказ, превращает надтреснутый бриллиант в ничего не стоящую груду материала для бижутерии. Как в микроскопе, любая погрешность рассказа оказывается громадным уродством. Вот почему рассказ должен быть огранён, как драгоценный камень. Талант писателя – алмаз. Но чтобы ему стать бриллиантом, ему требуется скрупулёзная огранка.
Точность смыслов, внятность посыла и структуризация содержания в соответствии с формой – вот какие требования предъявляет рассказ к автору. Представьте, что ваша бабушка попала в больницу и пропустила матч любимой футбольной команды.
В аудитории раздался смешок. Лектор сделал паузу, улыбнулся и продолжил:
– И вот она звонит вам и спрашивает: Чарли? Есть здесь Чарли?
Поднялось несколько рук, и вновь раздался смех.
– Или она спрашивает: Лиззи? Есть среди нас Лиззи?
Смущённые Лизы подняли руки.
– Или она, наконец, спрашивает…
Тут Скиннер обратился к девушке в первом ряду, на которую давно посматривал с особенным интересом, одним только жестом, как её зовут.
– Кейт, – немного вспорхнув ресницами, ответила красавица.
– Да, бабушка спрашивает: Кейт, с каким счётом «Арсенал» обыграл «Астон Виллу»?
Зал вновь взорвался смехом, а лектор пояснил:
– Бабушка недавно переехала из Англии, болеет за «Арсенал», любит «Гиннесс» и концерты Джорджа Карлина, такое бывает. И вот вы отвечаете: «Бабушка, мы победили 3:0! Что говорят врачи о твоём переломе шейки бедра?». «Да к чёрту врачей, Кейт!».
Майкл снова апеллировал к слушательнице в первом ряду.
– «К чёрту этих костоправов, внучка! Расскажи, как это было?». И вот тут есть три варианта развития событий. Если телефон у бабушки заряжен полностью – это роман. Вы успеете во всех деталях рассказать про каждый угловой, про все замены, про выбежавшего на поле фаната, которого укусила собака, и так далее. Второй вариант – если у бабушки через десять минут обход, это повесть. Вы успеете описать все голы, опасные моменты, жёлтые карточки и даже послематчевое интервью. И, наконец, вариант, что бабушку уже завозят в операционную. Вот это – рассказ.
У вас нет времени размазывать хлеб по маслу! Бабушка! Милая моя бабушка!
Он поднёс ладонь к уху, как будто говорил по телефону.
– Ван Бастен, Гуллит, Батистута. Двадцать седьмая, пятьдесят третья и восемьдесят восьмая минуты. Конечно, данный пример – известное упрощение. Но главный посыл, я думаю, вы уловили: в рассказе вы должны на пяти страницах изложить своего рода концентрат мыслей, идей, образов, красок, событий, намёков, недоговорок – которые в воображении читателя, как вермишель в кипятке, разбухнут до целой повести. Вы являете миру план целого города, снятого с высоты птичьего полёта, а читатель сам наполняет его своими демонами, ангелами, знакомыми или родственниками по собственному усмотрению.
Вот почему так гениален Борхес, всю жизнь писавший только рассказы. Он как огранщик алмазов: еле заметными движениями создаёт целый мир, сияющий в безупречном бриллианте. Один его «Алеф» стоит целого романа. Можете со мной не согласиться, но все гении, тонко чувствующие красоту мира, тяготеют именно к рассказу. Если обратиться к цветочной аллегории, то, скажем, Толстой выстраивает огромные цветочные поляны, у него получается эпическое полотно, мозаика, в которой за всенародным теряется единичное, уникальное. А Чехов восхищается отдельно взятым цветком, чью прелесть он невероятно точно передаёт штрихами, тонкими мазками живописца, которые прячутся в его рассказах между строк.
Лектор застыл в задумчивости, как если бы судьбы мира зависели от его неподвижности. Но уже через секунду от его монументальности не осталось и следа.
– Впрочем, мы начали с рецепта идеального сюжета, – напомнил Майкл. – Я попросил вас написать любое событие, сколь бы фантастическим оно ни казалось, а я постараюсь изобразить чудеса сценарной эквилибристики и изобретательности. Итак, давайте попробуем.
Он взял собранные и переданные ему записки и начал просматривать их.
– Простите, на всё времени не хватит, постараюсь зачитывать и комментировать самое интересное. Так, вот занимательное начало: «Человеку предсказали, что он умрёт в катастрофе, в этот день он остался дома, и на него упал самолёт». Видимо, имеется в виду, самолёт упал на дом, в котором остался этот человек. Честно говоря, не вижу в этом особого сюжета. Может быть, тут место для авантюриста, который откроет агентство и будет добиваться от людей требуемых ему действий как раз по предсказаниям. Я имею в виду, специально подстроенным показаниям. Но сюжет сам по себе не новый – Эдип, убивший своего отца и женившийся на своей матери. Неотвратимость судьбы, как бы мы ни хотели её избегнуть.
Майкл взял следующую бумажку.
– «Мир захватили инопланетяне». Да простят меня любители научной фантастики, но настоящий нерв, настоящая драма и сюжетная новизна кроятся не в другом количестве глаз и не в ином устройстве рук, а в эмоциях, переживаниях, необычных мотивах. В план сюжета… Ну, даже на знаю. Если навскидку – мир захватили инопланетяне, которые на поверку оказались республиканцами.
Одна часть аудитории рассмеялась, а другая – недовольно загудела, как будто лектор произнёс шутку фривольного содержания на грани фола.
– Ладно, простите, никого не хотел обидеть! – с улыбкой поспешил откреститься от предложенного варианта сюжета Майкл. – Движемся дальше. «Мужчина забеременел». Это уже старо. Тут можно много фантазировать: в человека пересадили органы рыбы, так что он начал метать икру. Да, кстати, человек-морж, или как этот фильм называется? Человек-апельсин, который роздал себя голодным и стал человеком-целлюлитом. Человек-человек, в конце концов. Вариантов много, в данном случае можно фантазировать до бесконечности. Человек-почка, которого пересаживают обычному человеку, и у них возникает конфликт гражданства. Ну да, тут идеи льются ручьём.
Майкл перелистнул пару бумажек со словами «это было, по-моему, у Кортасара» и «к Сервантесу я отношусь прекрасно». Вдруг глаза его остановились на записке следующего содержания: «Слабо на свидание вслепую?». Молодой человек с достоинством сохранил лицо, но вызов принял:
– Неразборчивый почерк, – нашёлся он, тем самым давая себе время обдумать ответ и попутно щурясь в записку, – «свидания в мире, где все слепые». Тут, наверное, важно, знают ли в этом мире, что зрение существует, или нет. Если знают – это одно. А если никто никогда не слышал о зрении, это совсем другое. Представьте, что есть тип ощущения, которым наделено, скажем, какое-то животное, но ни у кого из людей этого нет. Какая-нибудь, эхолокационная навигация или слышание сверхнизких частот. Все мы этим обделены, поэтому мир, в котором никто не владеет и не подозревает о зрении, будет похожим на наш. А что касается свидания, то лично я назначил бы его где-нибудь в кафе «Африка» часов в восемь вечера. Жаль только, я сегодня улетаю. Так, движемся дальше. Ещё пару идей для построения нетривиального сюжета постараюсь прокомментировать и по возможности развить…
Кейт больше не слушала. Точнее, она старалась слушать дальше, но ничего не слышала. Кровь озорными адреналиновыми вулканами била ей в виски и заглушала всё вокруг громом барабанов. «Африканских барабанов», – поймала она себя на мысли. Только вот как воспринимать слова, что он сегодня улетает? Он так сказал, чтобы вдруг не пришла куча девушек, а только она одна? Или он действительно улетает и тогда я буду полной дурой? В конце концов, решила Кейт, лучше быть дурой, чем получить шанс и не воспользоваться им по одному лишь неверию.
В восемь ноль пять – опаздывать на много было бы рискованно, а приходить вовремя противококетливо – Кейт подходила к кафе «Африка». Никаких толп девушек не наблюдалось. Зато у входа стоял Майкл Скиннер с букетом разноцветных гербер.
– Я так и знал, что ту записку написали вы! – улыбнулся он широкой белозубой улыбкой и с лёгким поклоном вручил цветы. – Кейт, если не ошибаюсь?
– Да, Кейт! – подтвердила девушка. Только надо было показать, что она обиделась, поэтому она добавила: – Что, так просто было угадать, кто это написал?
Майкл на секунду задумался.
– Не знаю. Наверное, мне просто хотелось, чтобы это были вы… Впрочем, у нас будет время это обсудить за чашечкой кофе!
И он открыл перед нею дверь. Кейт вдохнула аромат гербер, вспорхнула ресницами и залетела в кафе.

Молоко убежало

Нелли Заслонова ехала в маршрутке в ужасном настроении. К экзамену она не подготовилась. Точнее, подготовилась, но не так хорошо, как могла бы. Не так хорошо, как представляла себе пару дней назад, когда только начинала готовиться. Как ни пыталась заснуть, не выспалась, макияжем осталась недовольна, плюс потянуло внизу живота перед месячными. Ну просто одно к одному. Да ещё папа куда-то отправил водителя с самого утра, так что пришлось ехать на общественном транспорте. Благо время было раннее и не было такой толкотни, как в час-пик, когда все едут на работу.
В салоне автобусе вместе с Нелли ехала древняя старушка, с саженцами растений, вымерших у остального человечества полвека назад. Это в одной сумке. В другой – нехитрые продукты и почему-то много пустых упаковок из-под яиц. Очередная сумасшедшая дачница.
Поодаль сидели два парня. Тоже, видимо, студенты, только совсем зелёные. Наверное, только после школы. За ними, спиной к Нелли, массивный мужчина. Обычно так говорят про мебель: массивный шкаф. Мужчина чем-то очень на него походил. И ещё у окошка беззаветно спала женщина, судя по виду, задремавшая лет эдак двадцать назад.
На остановке в автобус вошёл красивый мужчина, атлетичный, стильный, ухоженный. Лет под тридцать на вид. Оплатил проезд и сел в начале салона лицом к Нелли. Заметив её, деликатно улыбнулся. Впрочем, практически сразу отвёл взгляд в сторону. А ещё через секунду дохнуло знойным ароматом кедра и бергамота. Нелли даже немножко замечталась, глядя на молодого человека.
Маршрутка закрыла двери, тронулась с остановки, и водитель выехал на перекрёсток на загоревшийся зелёный. В эту секунду откуда-то справа раздался и моментально приблизился жуткий пчелиный «ж-ж-ж». После чего в переднюю часть автобуса на полной скорости врезался серебристый спорткар. Напрочь снёс бампер маршрутки, завалился набок и, испуская громкие искры, врезался в противоположную остановку. Слава Богу, на ней в этот момент никого не было.
Автобус же перевернулся, пробороздил асфальт крышей, завалился набок и вылетел на тротуар. Здесь его протащило несколько метров, прежде чем он врезался в стену магазина, располагавшегося на первом этаже жилого дома. В салон потекла розовая жидкость, пахнуло чем-то техническим. Выходную дверь искорёжило, из водительской торчал кусок перекрытия свода. Сам водитель не подавал признаков жизни. Запасной выход был наглухо заварен, так что выйти оставалось лишь через одно из стёкол.
Через секунду после аварии вокруг закричали, закряхтели, заголосили. Завопил кто-то и снаружи, на улице. На лицах пассажиров Нелли, как в зеркале, разглядела панику вперемежку с болью. У девушки гудело ребро, которым она, видимо, ударилась при падении. Мужчина-шкаф держался за окровавленную голову. Дачница копошилась, на грядке, так что невозможно было разобрать, что с ней. Спящая женщина проснулась и глядела во все стороны непонимающим, искривлённым от страха лицом. В это время спереди повалил дым и запахло палёным.
Единственно зашедший перед аварией парень, казалось, сохранял хладнокровие. Оценив ситуацию, он упёрся в переднее сиденье и ударил пяткой в лобовое стекло. Второй раз, третий. Стекло треснуло, но покидать раму не собиралось. Из моторного отсека показался открытый огонь. Молодой человек пробрался в салон, к месту, где обычно висит молоток. Молотка, разумеется, не было, равно как и буквы «т» в надписи «При аварии разбить стекло моло..ком».
Но оказалось, что красавчик пробирался совсем не сюда: видимо, сразу разглядел, что разбивать стекло нечем. Вместо этого он схватил сумку пенсионерки и достал из неё пакет молока. Вместе с ним вернулся в начало салона, открыл пакет и… вылил содержимое на стекло. То ли от жара, поднимавшегося от горящего в двигателе масла, то ли от непреложности инструкции – но хрупкое стекло разлетелось на куски, освободив путь к спасению.
Красавчик приказал двум студентам выбираться самостоятельно, а сам направился сперва заистерившей женщине, затем к дачнице, начавшей приходить в себя. После них взял на руки Нелли, которую охватил непонятный столбняк. Осторожно вынес, унёс подальше от автобуса, прислонил к подоконнику. Снова улыбнулся своей обворожительной и какой-то интеллигентной улыбкой. И побежал вызволять из плена грузного мужчину, полголовы которого залило красным.
Буквально спустя пару секунд после того, как все были спасены, автобус с громоподобным хлопком взорвался, отчего дюжина припаркованных рядом машин дружно загудела сигнализациями. Спаситель же поступил совсем необычно: как только рвануло, поднял воротник и спешно зашагал прочь в подворотню.
Дальше всё было, как в настоящем фильме. Приехали пожарные, скорая, полицейские. Прибыла машина МЧС, за ней – следственный комитет. Едва ли не раньше всех на месте происшествия работали журналисты. Впрочем, совсем скоро лавочку быстро прикрыли. Потому что к злополучному перекрёстку в сопровождении кортежа ДПС прибыл единственный в регионе автомобиль с мигалкой. Это был не кто иной, как губернатор. Ах, да, мы совсем забыли сказать: Нелли Заслонова была губернаторской дочкой.
Из салона чуть ли не на ходу выскочил Дмитрий Сергеевич Заслонов и бросился к дочери.
– Нелечка, Неля, милая, как ты? Он осторожно обнял её руками, осматривая и прислушиваясь к её ответу.
– Всё в порядке, папа! – ответила та. – Только на экзамен теперь опоздаю, наверно.
– Какой экзамен, дочка, ты что! – губернатор удостоверился, что с Нелли всё в порядке, и обнял её крепче, стал целовать в макушку. – Главное, что ты жива, здорова! Ничего не болит?
– Нет-нет, всё в порядке!
– В рубашке родилась! – раздался рядом голос медсестры из кареты скорой помощи. – Пара ушибов и ни одной ссадины. Можем её госпитализировать, но необходимости в этом нет, днём выписывать можно будет. Единственное, что ей сейчас нужно, – покой. Пусть полежит дома денёк-другой, от шока успокоится.
– Спасибо! – с чувством произнёс Дмитрий Сергеевич и вспомнил о своих губернаторских обязанностях. – Нужны ли ещё машины? Сопровождение в больницу организовать?
– Да вот до больницы-то пятьсот метров! – ответила та же женщина. – Всех сейчас на одной машине и отвезём. Серьёзно пострадавших нет, только у мужчины подозрение на сотрясение мозга и порезы кожных покровов черепа. Но ничего страшного, вот уже отъезжаем!
– Так, майор! – губернатор подозвал полицейского из кортежа сопровождения. – Заряди сейчас ДПС, чтобы довезли скорую помощь до Ваныкинской больницы.
Майор схватился за фуражку и побежал выполнять поручение. Секунду спустя проспект огласила сирена, и состав из полицейской и медицинской машин отправился в беспрепятственный путь.
– Папа, только его найти надо! – вдруг заявила Нелли.
– Кого? – удивился отец.
– Парня, который меня спас! Который всех нас спас! Как только автобус опрокинулся, он бросился разбить стекло и всех нас через него и вытащил. А потом повернулся резко и пошёл прочь.
– Описать его сможешь?
– Смогу, наверно.
Губернатор призвал другого полицейского.
– Так, объявить в розыск молодого человека. Нелли сейчас даст его словесный портрет. Сразу же передать всем постам, патрулям, на вокзалы, линейным. Составите фоторобот – сразу же на все региональные телеканалы.
– Папа, так он же не преступник! Он меня спас!
– Да, – согласился Дмитрий Сергеевич и смягчил тон: – при задержании силу не применять, доставить сразу ко мне, Макашову я позвоню, он подготовит грамоту от МВД. Это на первое время. А там разберёмся, как его наградить. Доставить в целости и сохранности! Выполнять.
Полицейский отскочил, как каучуковый шарик от стенки, и полетел исполнять поручение. Дмитрий Сергеевич усадил дочку в свой автомобиль и повёз её домой, отпаивать чаем с мёдом или вареньем, или всем, чем-то только заблагорассудится после этого ужасного происшествия.

Честь канонира

– Так, Кожаев, ты почему ещё здесь?
– Всё, уезжаю на интервью!
– Ты уже полчаса, как должен там быть! Ты что! Давай – ноги в руки, и в филармонию! Иван Фрост раз в год у нас бывает! Мы его на обложку планируем, а ты до сих пор здесь трёшься!
– Виктор Васильевич, да какой Фрост на обложку! Это же выскочка, которого в интернете раскрутили! Что он из себя представляет? Два куплета, три прихлопа – не музыка, а ай-на-нэ! Что вы все из него Магомаева делаете?
– Кожаев, ты совсем охренел, что ли? Это в твоём мире Магомаев – это звезда! Кому он нужен сегодня? Ты ещё Шаляпина вспомни! Фрост – это звезда первой величины! Он стадионы собирает! Девочки от него писаются, так что потом уборщицы тряпками полы выжимают! Дуй давай в филармонию! Чтобы больше всех вопросов задал, понял? Чтобы он наш журнал запомнил, как свои пять нот! Как до-ре-ми-фа-соль!
– А ля-си?
– Давай не ля-си мне тут! Собрался и поехал! Материал на разворот должен быть! Безо всяких твоих выдумок, что он в нашем городе нашёл первую любовь и потерял девственность… Всё потом со «Слободой» сравню – если хоть предложение от себя выдумаешь – премии лишу!
Кому хочется лишаться премии! Разумеется, я побурчал немного и стал собираться. Хорошо ещё, что начальник застал меня, когда я уже в целом закончил главу моей повести. Ну вы поняли – дочка губернатора и спасший её парень, которого объявили в розыск, – это персонажи моей повести, которую я пишу на досуге. В смысле – на работе, пока никто не видит. Делаю вид, что редактирую интервью или пишу вступление для очередной статьи из какого-либо нашего цикла, – но на самом деле я сочиняю. Потому что некогда больше. Нет, я и на выходных пишу, и в будни, в свободное время. Только вот времени этого совсем не хватает!
В студенчестве было хорошо – сочиняй, сколько душе угодно! Впрочем, я этим и занимался. Только получалась либо белиберда, либо заумь. Хотя иногда это одно и то же. А теперь времени нет. В семь встаёшь, в семь освобождаешься. А иногда и позже, как, например, сегодня, из-за этого дурацкого интервью. Вот и когда писать? Приходится выкручиваться. Пусть и против собственного имиджа: приходится делать вид, что долго размышляешь над статьёй, что муки творчества или что просто туповат от природы. Думают о тебе не очень, да мне их мысли – как кошке по шерсти.
Зато я уже третью повесть без отрыва от производства пишу! Только сочинения мои тоже не очень – ни одно издательство не берётся пока их печатать. Я иногда рефлексирую по этому поводу: вот, и на работе меня считают медлительным тугодумом, и в издательствах от ворот поворот. Но я на эти вещи смотрю стоически. Мало ли примеров, когда люди становились известными и в пятьдесят, и старше! Да и не из-за славы же всё это! Признание – это важно. Но важнее – получать удовольствие от творчества и не останавливаться, никогда не прекращать работать над собой и делать продукт ещё лучше. Даже если оценят спустя четверть века дюжина любителей региональной словесности в твидовых пиджаках, которые будут собираться в гостиных и пить чай вприкуску с глубокомысленными замечаниями с малиной.
Короче, вы и сами прекрасно знаете эти схемы. Художники: предпочитают самоизоляцию, экзальтацию и беспорядочные половые связи, приводящие к нарушениям когнитивной деятельности, что им только на руку. Музыканты: заостряются на поиске собственного звучания, плывут по волнам еженощных тусовок и коллекционируют забавные случаи, произошедшие вследствие их неадекватного поведения. Писатели: склонны винить всё окружающее в том, что они до сих пор непризнанны, а свои более чем скромные достижения любят пропускать через стократную лупу самолюбования.
Вот именно к последним, пожалуй, отношусь и я. Даже сейчас, пока я собираюсь на интервью, я подспудно ругаю своего начальника на чём свет. А в чём он, собственно, виноват? В том, что имеет самодисциплину и умеет организовывать подчинённых, вследствие чего зарабатывает больше нас? Да, именно в этом его ужасное и гнусное преступление! В глубине души я смотрю на него немного свысока, потому что, говоря откровенно, он не очень хорошо владеет письменной речью, да и другими талантами не блещет. Но если порыться в душе ещё глубже, то на поверку ты начинаешь его уважать, потому что несмотря на всё сказанное, он умеет извлекать выгоду практически из воздуха. И тогда я начинаю презирать себя, потому что – что же я такой бедный, если я такой талантливый?
Но я отвлёкся. Та повесть, о которой я начал рассказывать. В ней тот самый парень, который всех спас, на самом деле беглый преступник. Он и так в розыске, поэтому и не захотел славы и предпочёл скрыться. Да, я предпочитаю раскрывать все карты сразу. Потому что выходит у кого-нибудь книга, и ты спрашиваешь: о чём она? И автор не может ответить! Вместо этого он начинает пересказывать древнеиндийский эпос, от которого ты лишаешься чувств и просыпаешься в плену у талибов.
Я давно это понял: лучшее произведение – это то, про которое ты можешь рассказать в одном предложении! Я и сам стал практиковать такие сочинения. И всегда могу рассказать о них предельно кратко. Например: роман о том, как парень научился умирать смертью других людей и оставаться при этом в живых. Если вы спросите меня, о чём повесть, которую я сейчас пишу, я отвечу: об офисной магии. Своего рода прикладное, практическое применение магии в быту.
Согласен, звучит несколько странно. Но ведь нас не удивляют народные поверья типа присесть на дорожку, или посмотреться в зеркало, вернувшись за забытой вещью, или подложить под пятку пятак. Примерно ту же систему мышления, чисто магического, я перенёс в нашу современную жизнь, где люди полжизни проводят в офисах. Соответственно, благополучие теперь зависит не от урожая и здоровья скота, а от выполнения плана и методичного просиживания стульев. А благоволение богов и духов сменилось расположением начальства и ритуализированными отношениями с клиентами.
Но всё это ещё впереди. Понимаю, пока спасение девушки никак не связывается у вас с офисным знахарством, но вскоре вы поймёте, что к чему. Я даже хотел отмечать главы моей повести каким-нибудь иным шрифтом, чтобы вы сразу переносились в её среду. Например, вот таким. Солнечным утром Нелли вышла из дома без нижнего белья. Шучу, шучу. …вышла из дома в лёгком платьице с узорами в японском стиле. Лёгкий ветерок…
Не знаю, уместна ли такая разношрифтица в едином тексте? К тому же придётся придумывать отдельный шрифт для американской линии. Майкл Скиннер увидел Кейт в свете софитов. Она была в лёгком платьице с треугольными принтами. Хотя какой ещё Майкл Скиннер! Я же всего лишь лирический герой, который работает в журнале и попутно пишет повесть! Откуда я могу знать про какую-то американскую линию? Об этом ведает только я-автор. А я-лирический-герой, конечно, даже и догадываться не могу ни о чём таком. Иначе бы пришлось и для моей истории придумывать отдельный шрифт.
– Кожаев, ты опять упустил дэдлайн!
– Какой лайн? Нет, я сегодня на машине!
– Тупица!
Боже, какой же я рассеянный! Я же просто хотел рассказать немного о себе и о повести, которую пишу. Какая же это сложная штука – дисциплина ума. Иной раз диву даёшься: начинаешь думать о чём-то, пытаешься сосредоточиться, и вдруг понимаешь, что за минуту перескочил через десяток посторонних мыслей, воспоминаний и ассоциаций. Ладно, расскажу обо всём чуть позже, потому что в данный момент я уже показываю служебное удостоверение и вхожу в филармонию, чтобы взять интервью у Ивана Фроста.
Он уже, кстати, пришёл к журналистам, так что я опоздал. Но ничего страшного, у меня всегда наготове десяток вопросов, которые любого поставят в тупик. Надо только тихонько протиснуться поближе, покивать пару минут, после чего можно вступать в бой.
– …мы познакомились с ней на съёмках моего последнего клипа, «Любовь на расстоянии». Ангелина просто прекрасна! Она так плавно двигалась в кадре. Ещё бы, ведь она профессиональная танцовщица. Именно благодаря ей я полюбил балет. С Линой вместе мы были на вручении премии MTV-Russia, но между нами ничего нет, как об этом писала пресса. Мы просто большие друзья…
Я покивал ещё с минуту, после чего поднял руку, чтобы задать свой вопрос:
– Добрый вечер, Иван! Журнал «Канонир». Спасибо, что приехали в наш город! Вопрос следующий. Сегодня многие звёзды активно участвуют в благотворительности. Скажите, пожалуйста, в какой фонд и на какие нужды пойдут средства от сегодняшнего концерта?
Фрост заметно стушевался. Он по привычке обернулся в сторону, но продюсера рядом не оказалось, так что пришлось выкручиваться самому.
– Ммм, боюсь, я не в курсе, на что именно пойдут средства от сегодняшнего концерта… К благотворительности я отношусь замечательно… Фонды – это очень правильно…
Я дал артисту немного передохнуть. Другие журналисты спросили у него про какую-то актрису и про какой-то его альбом. Честно говоря, я даже не знал, что у него альбомы есть. Или один – альбом. Поэтому я задал вопрос по делу.
– Иван, ещё вопрос от журнала «Канонир». Величайший вокальный педагог современности Сергей Викторович Игнатов, которого вы наверняка знаете по университету культуры и искусства, в деле воспитания мужских голосов особую роль отводил освоению верхнего участка диапазона голоса и достижению ровности звучания на всём его протяжении. – Да, я всё-таки подготовился к интервью и заучил несколько вроде бы умных фраз. Сергея Викторовича Игнатова я выдумал от начала и до конца, а университет Фроста упомянул для того, чтобы он попал в мою ловушку. – В этой связи вопрос, как вы осваиваете верхний регистр диапазона? И насколько важно для вас академическое освоение вокала?
Вот уж не знаю, как можно ничего не заподозрить в моём вопросе? На месте Фроста я бы начал смеяться уже на втором предложении. Но наша звезда подвоха не почуяла, напротив – съёжилась и начала нести.
– Да, это очень важный компонент певческого мастерства! И я с большим уважением отношусь к… маэстро Игнатову!
Отлично! Не только его упомянул, но и имя-фамилию не запомнил, а вместо этого назвал его «маэстро»! Остальную часть ответа я предоставил диктофону. А сам уже представлял разгромную статью на разворот, о которой никто даже не догадается, что она разгромная, а это изысканнее всего! Спасибо, судьба, что одариваешь популярностью тех, кто готов отвечать всё что угодно, лишь бы не показать виду, что он чего-то не знает.
В дальнейшем я стал напирать, задавать вопросы, призванные ещё больше озадачить и поставить Фроста в тупик. Спросил пару апорий типа «Вы уже перестали испытывать недовольство властью?». Под конец артист смотрел на меня с плохо скрываемой ненавистью. Вдруг, когда я спросил его о выборах в США, Иван вспылил и начал меня оскорблять:
– Послушайте, почему вы задаёте такие вопросы?
– Что вы имеете в виду? О выборах президента? – я сделал интеллигентное лицо, как будто не понимал причины негодования артиста. – У нас свободная страна, мы можем открыто критиковать и даже осуждать президентов! Американских, конечно же.
Пишущая братия в основной своей массе рассмеялась, но некоторые заметно напряглись от ощущения неминуемого скандала, если я не остановлюсь. Но останавливаться я решительно не собирался.
– Причём здесь вообще выборы в США! – вспылил Фрост. – Идёт интервью у крупного артиста, а вы спрашиваете о чём угодно, только не о моём творчестве! Да ещё скрываетесь ото всех! Что это за название журнала – «Аноним»!? Вы скажите чётко, кто вы!
Вышеуказанный «аноним» настолько меня сразил, что я на время оставил в стороне вырвавшуюся у Ивана фразу о «крупном артисте», которым он, по-видимому, считал себя безо всяких сомнений. Но оказалось, что он не расслышал название журнала, которое я упоминал в каждом вопросе. Мне казалось, весьма внятно…
– Журнал «Ка-но-нир», – по слогам объявил я. – Не аноним, а канонир. Это пушкарь, если вы не знаете. У нас оружейный город…
– Да плевать я хотел на ваш город! – перебил меня Иван. – Что вы меня учить вздумали! Думаете, я не знаю, кто такой этот ваш канонир? Я получаю второе высшее образование, у меня диплом, а вы мелете какую-то чушь и думаете меня учить?
– Простите, пожалуйста, но я выполняю свою работу… – я начал деланно оправдываться, зная по опыту, что лучший способ вывести собеседника из себя – быть подчёркнуто вежливым.
– Какую на хрен работу! – разъярился ещё больше Фрост. – Я приехал к вам в город, это уже для вас праздник! Вы должны прийти, выслушать, что я вам хочу сказать, и напечатать об этом в своих провинциальных газетёнках.
Тут уже большая часть аудитория вознегодовала гневом праведным.
– А вместо этого, – брызгал слюной Иван, – вы творите скандал!
Неожиданно он встал, так что пошатнулся журнальный столик, стоявший рядом, и объявил:
– Я хочу, чтобы все знали: я отменяю концерт в вашем городе из-за журнала «Канонист»!
И он во всеувидение указал на меня пальцем.
– Вообще-то «Канонир»! – как ни в чём не бывало поправил его я. – А «канонист»… это вы лучше в гримёрке у себя… раз девушки нет…
Иван Фрост чуть не бросился на меня с кулаками.
– Да пошёл ты на хрен, урод! Ты на кого прёшь?
Соня, наш фотограф, едва успела отскочить, потому что Фрост приблизился ко мне, что называется, лицом к лицу. Так обычно упираются лбами друг в друга боксёры перед боем. Только я не упирался – напротив, даже поднял руки, мол, бей, если хочешь! В этот момент подоспел менеджер певца, он ухватил его за локоть и потащил прочь, пока тот изрыгал проклятия в мой адрес. Но он и так наговорил много лишнего, за что его определённо невзлюбят в нашем городе. Да и материал получился бы прекрасный – жаль, что меня наверняка уволят ещё до захода солнца…
Гул негодования поднялся в помещении, где проходила пресс-конференция. Всем стало ясно, что концерт, скорее всего, будет отменён, что последует официальная реакция продюсеров Фроста – одним словом, скандал. Самые сообразительные уже названивали в свои редакции. На меня все посматривали со смесью удивления, негодования, сочувствия и сожаления. Я подошёл к Соне и предложил ей сходить выпить. Разумеется, после того, как она отправит фотографии Виктору Васильевичу.
К моему удивлению, она согласилась. Соня была из разряда независимых альфа-самок, если можно так выразиться. Длинные волосы с одной стороны, короткая стрижка с другой, татуировки по локти, агрессивный макияж и праворульная двухместная «Тойота», на которой она летала, как ведьма на шабаше.
– Мы с тобой вряд ли будем общаться в дальнейшем, – я начал откровенно. – Но я хочу, чтобы ты знала: ты мне нравишься! В смысле, ты очень красивая, стильная и всё такое, но не совсем в моём вкусе, извини.
Соня посмотрела на меня с удивлением.
– Я имею в виду, ты мне нравишься как человек! Я бы хотел с тобой дружить, скажем, в формате вечерних встреч дважды в неделю. Хотел бы – потому что я понимаю, что мы из разных кругов, так что этого, наверно, не будет. Но я тебе просто об этом говорю.
Мы подходили к бару в квартале от филармонии.
– Да ладно, не переживай ты так! – она попыталась меня успокоить.
– Нет, я не переживаю! – с оживлением запротестовал я. – Чего волноваться? Я знаю, скоро мне позвонит Смирнов, будет орать и объявит, что увольняет меня. Завтра я приеду забрать вещи и получить расчёт. После этого неделю буду кататься на велосипеде, найду себе новую работу и продолжу заниматься всей этой хренью. Так что я совсем не переживаю. Ты не подумай, я просто тебе говорю то, что есть. Ну, и я угощаю…
Казалось, Соня удивилась ещё больше.
– Ладно, – кивнула, наконец, она. – В смысле не потому, что ты угощаешь. А вообще, из-за всего, что ты сказал.
Я открыл перед девушкой дверь, и мы вошли внутрь.
– Слушай, давай сядем у барной стойки! – вдруг предложил я. – Что-то у меня такое настроение, что домой меня сегодня отнесёт моя стража.
– Твоя стража? – рассмеялась Соня.
– Не обращай внимания, – я махнул рукой. – Я так называю «телепорт». Это когда ты прощаешься со всеми, бахаешь абсент и через секунду открываешь глаза уже утром, дома. Обычно я так и говорю: меня вчера отнесли домой охранники, или крепостные, или сельская интеллигенция – что в голову взбредёт. Ты что будешь?
– «Лонг айленд», пожалуй! – бармен утвердительно кивнул ей. – Ты странный…
– А мне десятилетний «Лафройг», если есть! – не обращая внимания на последнюю реплику, сделал заказ я.
– «Лафройга» у нас не бывает, – извиняющимся тоном объявил бармен.
– По всей смоленщине нет кокаина? – процитировал я в воздух. – Тогда давайте для начала, скажем, «Бэллентайнс» со льдом. Спасибо!
Пока бармен занялся напитками, Соня поинтересовалась, что это за «Лафройг».
– Шотландский виски, солод для которого обжигают на торфе, из-за аромат у него такой, будто поместье сгорело, а вкус – словно йод выдержали на углях. Правда, я его ещё ни разу не пробовал, это произойдёт только спустя четыре года, если верить книге судьбы.
Соня дипломатично сжала губы, словно была готова принять сказанное, но в итоге не выдержала и спросила:
– Вот именно поэтому тебя и считают странным! Что значит: я попробую только через четыре года? Это что, игра какая-то?
– Гм, как бы тебе объяснить, Сонь? Вот смотри, у тебя было такое, что ты встречаешь с парнем, жутко в него влюбляешься, а потом он разбивает тебе сердце, так что ты считаешь, что жизнь разрушена? А потом проходит время, много времени, ты встречаешь с другим человеком, с которым действительно счастлива. И ты смотришь в прошлое и думаешь: со мной ли это было? Неужели я хотела наложить на себя руки из-за того придурка?
– Прямо вот так со мной не было, но твой сценарий я представила. И что?
– Теперь представь, что твоя жизнь – это большущий фильм. И зритель может его перемотать на тот момент, когда ты встречалась с тем, первым парнем. Мы уже знаем, что ты будешь счастлива с другим, родишь от него двух дочек, у вас будет собственная студия. Мы всё это уже знаем! Но в тот момент для тебя самой это неизвестно – по одной простой причине: ты не хочешь узнать собственное будущее, считая это невозможным…
– Стало быть, ты своё будущее знаешь? – мы чокнулись принесёнными напитками. – У тебя будет двое сыновей, дача в шесть соток, пикап, а тот виски ты попробуешь через четыре года, верно?
– Не совсем, – я пригубил вслед за Соней. – У меня будет сын Алексей Михайлович и дочка Анна Михайловна, дом в Крыму, старый «Ленд Ровер», а «Лафройг» – да, я попробую его через четыре года. Меня угостит им моя будущая супруга на мой день рождения.
Соня закивала с видом психиатра, слушающего нового пациента.
– Аминь! – с улыбкой заключила она. – Я, конечно, не испытываю радости, что тебя уволят. Честно говоря, мы с тобой как-то и не общались, так что, извини, я несколько безразлична на этот счёт. Зато я точно знаю, что одним психом в нашей конторе станет меньше!
– Аминь! – согласился я, и мы вновь чокнулись.
В этот момент раздался звонок. Звонил Виктор Васильевич. Я показал его имя на дисплее, и Соня мимикой пожелала мне терпения.
– Да, Виктор Васильевич!
В ответ посыпалась матерная тирада, перемежаемая словами «какого», «твою» и «малолетний».
– Ты телевизор включал? Там уже во всю этот скандал мусолят! Ты сорвал концерт Фроста! Ты вообще понимаешь, что я говорю? Ты – сорвал – концерт – Фроста!!! Меня за это…
Далее продолжился карнавал мата с упоминанием физиологических пунктов, процессов, подробностей и прочих слов на букву «п». Мне сразу вспомнилась статья из журнала про бизнес про использование начальством обсценной лексики.
«Обращали внимание, как часто в деловом обиходе используется сексуально окрашенная лексика – вплоть до непечатной? – кажется, так начиналось введение к той статье. – Послушать эмоциональные высказывания менеджеров по офисам и цехам – так почти все они на словах состоят в причудливых сексуальных отношениях со своей работой, отчётами, производственными линиями и целыми заводами».
Припоминание статьи отвлекло меня от неминуемой кары, пока Виктор Васильевич брызгал кипящей слюной, обжигавшей мне ухо. Затем посыпались угрозы и проклятия, иногда смягчавшиеся описаниями ожидавшей меня физической расправы. Некоторые части моего тела, казалось, уже подвергались тем изменениям, разрывам и деформациям, которые столь щедро обещались мне при личной встрече.
Странно, но в тот момент я вдруг поймал себя на мысли, что проявлением настоящей мужской стойкости будет просидеть на барном стуле и не поддаться искушению вскочить и убежать дослушивать приговор где-нибудь в коридоре. Не то чтобы я выпендривался перед Соней, но её присутствие, скажем откровенно, значительно упрощало мне задачу неразрывно держать свою задницу в союзе со стулом до самого конца испытания.
Спустя несколько кругов ада Виктор Васильевич стал уставать. В какой-то момент он просто послал меня в самое многоэтажное здание, которое только мог выстроить из своего мата, вылил помои проклятий единым ведром мне на голову и положил трубку. Естественно, приказав прийти назавтра за расчётом. Думаю, он сегодня всю ночь будет репетировать мои египетские казни. Я убрал телефон от дымящегося уха и с неподдельной искренностью признался:
– Не очень приятно…
– Ладно, не парься! – тирада начальника заставила Соню смягчиться по отношению ко мне. – А вообще, знаешь, круто ты его уделал.
То ли коктейль ударил ей в голову, то ли она говорила честно, но в любом случае мне стало легче. Я даже проникся масштабностью своей глупости, которая, как известно, иногда незаметно перетекает в мнимую мудрость. Я хотел было что-то ответить, но в этот момент бармен прибавил громкость транслируемого по телевизору музыкального канала, и мы с Соней услышали следующее:
– Скандалом закончилась сегодняшняя пресс-конференция Ивана Фроста, – вещал диктор с очками в пол-экрана. – На вопрос журналиста о вокальном мастерстве Фрост забыл, как зовут величайшего педагога Сергея Викторовича Игнатова, и назвал его просто «маэстро»…
– Господи, и они, что ли, ничего не поняли!? – у меня с уст слетело всуе имя Господне.
Соня не успела ничего спросить, и поэтому продолжила смотреть репортаж.
– …а когда Ивану задал вопрос представитель журнала «Канонир», Фрост назвал издание сначала «Аноним», а затем – «Канонист». Журналист нашёлся, что ответить звезде.
На экране появилось моё лицо крупным планом, и я непохожим на мой голосом произнёс:
– Вообще-то «Канонир»! А «канонист» – это вы лучше в гримёрке у себя, раз девушки нет.
– В ответ, – сообщил назойливый ведущий, – Фрост бросился на журналиста чуть ли не с кулаками и заявил, что не будет выступать в городе, цитирую артиста: «для которого мой приезд уже должен быть праздник». По слухам, юриста певца уже готовят иск к местному изданию…
– Вот ещё новости! – не удержался я от восклицания. – Мало того, что увольняют с позором, так ещё и дело шьют!
В тот момент я даже испугался, как бы вся эта история не выросла в нечто гораздо большее.
– Да ладно, ты первый день в этой кухне варишься? – Соня махнула ладонью. – Тем более он сказал «по слухам». Но даже если это правда, то иск всегда предъявляют изданию, а не журналисту. Если он только сам не какая-нибудь звезда. Но это, извини, не твой случай. К тому же что с тебя взять! Опять извини!
Она улыбнулась, заметно смущённая откровенностью своих рассуждений.
– Но я думаю, дальше этого скандала дело не пойдёт. Фрост ведь тоже себе репутацию подмочил. Да и сам на сколько денег попал! Концерт сорвать – это не в ресторан не выйти! Сейчас тысяча гневных зрителей осадит кассы, так что как бы тем же юристам не пришлось самим иски разгребать.
Соня сделала пару глотков коктейля и призналась:
– А вообще ты правильно сделал, что осадил его! Задрали уже эти «звёзды»! – кавычками она обернула слово с помощью интонации и продублировала согнутыми пальцами. – От горшка три вершка, а уже взрослые, что Толстой. Попробуй не восхититься их достоинствами, и ты сразу дикарь. Правильно ты его! Я даже рада, что его концерт не состоится у нас! Так и город чище станет, если мусорить меньше начнут…
Девушка задумалась над сказанными ею же словами, но, впрочем, быстро вернулась к реальности.
– Ладно, Кожаев! С тобой было приятно работать! Удачи тебе, а мне пора!
– Давай, Сонь! Спасибо!
Мы обнялись и поцеловались, как это умеют делать девушки друг с другом – едва соприкоснувшись челюстями и направив чмоки в противоположные галактики. После этого не иначе, как космос случился со мной, поскольку в следующее мгновение я открыл глаза в незнакомой комнате и частично в чужой одежде.

Магия своего рода
– Нелли, остановись, пожалуйста, мне нужно с тобой поговорить!
Мальков был весьма некрасивым рыжим юношей, которому постоянно отказывали девушки, что не мешало ему их постоянно домогаться. Несмотря на чудовищно низкий процент удач на данном поприще, количество попыток у него было столь ошеломительно велико, что в итоге он не имел никакого морального основания жаловаться на судьбу. Но сегодня Мальков был отвратительно назойливым, что буквально выбешивало Нелли.
– Сколько раз тебе повторять – отвали от меня! – она толкнула его в грудь и пошла прочь сквозь расступившуюся толпу студентов.
Мальков не сдался, нагнал её и зашагал рядом стремительно и зло.
– Послушай, Нелли, – начал он на удивление спокойно. – Я весьма адекватен и с первого дня мог понять, что с тобой мне ничего не светит. Неужели ты думаешь, что я насколько глуп, что пытаюсь добиться тебя спустя полгода после твоего прямого отказа. Но я уверен, что ты так не думаешь. В таком случае твои грубость и презрение я могу объяснить только неуважением ко мне, что обидно. И я бы сказал, что ты дрянная, избалованная и изнеженная девчонка, и давно сплюнул в твою сторону, если бы меня не просил передать тебе сообщение тот, кого ты ищешь!
Нелли растерялась и, кажется, даже споткнулась.
– От кого это сообщение?
– Да от него, от него, от кого же ещё! – развёл руками Мальков. – Ты думаешь, у меня есть время бегать за губернаторскими дочками, когда тут день открытых дверей?
Девушка остановилась и побелела.
– От кого? – шёпотом взмолилась она.
Мальков взял её за локоть и повёл дальше.
– Послушай меня. Тут дело своего рода даже мистическое. Хотя и вполне реальное. Не подумай ничего плохого, но тот, кого ты ищешь, пока не может появиться в городе. Ты ему тоже очень понравилась, но он появится не раньше, чем в следующем месяце.
– Почему? – ничего не соображая, спросила Нелли.
– В том числе потому, что твой папа поставил на уши весь город. Он не может без страха из форштадта на улицу днём выйти!
– Из форштадта? – понимая ещё меньше, повторила Нелли.
– Тут всё очень непросто, – признал Мальков. – Ты можешь сразу не поверить в это, но ты столкнулась с магией своего рода.
– Что ты заладил про свою магию! – взъярилась Нелли. – Ты можешь сказать прямо?
– Не могу, – честно признался парень. – Это как мнимые числа в математике: сначала нужно просто довериться…
– Да ну тебя!
– Нелли, – увился за ней Мальков, когда увидел, что она отвернулась и пошла от него прочь. – Да что ж ты вздорная баба!
Последнюю фразу он произнёс в полный голос, так что окружающие даже обернулись на них. Нелли не привыкла слышать подобного в свой адрес, поэтому остановилась от удивления как вкопанная и уставилась на молодого человека во все глаза. Тот, в свою очередь, на секунду застыл, внимательно обозревая окружающие предметы, затем неожиданно содрал с ближайшей стены постер и потёр его о пустую пивную бутылку, извлечённую прямо из мусорки. Что-то шепнул, округлив глаза, и в следующую секунду Нелли обнаружила себя голой, в постели, в неизвестной квартире, рядом с сидящим на краю Мальковым.
Девушка вскрикнула и быстро прикрылась одеялом.
– Что за чёрт! – завопила она.
– Я же говорю, – Мальков начал объяснять совершенно спокойным тоном, попутно передавая Нелли её вещи и деликатно отвернувшись к стене, – магия-своего-рода. И ещё говорю: ты вряд ли во всё это поверишь на слово. Но и Копернику не верили, а он оказался прав.
– Да как я вообще здесь оказалась!? – вопрошала Нелли, наспех натягивая на себя вещи.
– Всё очень просто, – методично продолжил объяснения Мальков. – Я содрал со стены постер, это слово один. Затем я достал из мусорки бутылку, на этикетке которой написано «хмель», это слово два. Мысленно я соединил постер и хмель, так что получилась постель – та самая, в которой ты сейчас оказалась. И та самая, которую я представлял во время заклинания. А голая ты потому, что бутылка была пустой, то есть «полая». Достаточно поменять одну букву, и меняется суть вещей! Понимаешь? И мне доступны эти преобразования. Равно как и тому, – Мальков на миг обернулся и поднял вверх палец в знак того, что говорит правду, – кого ты ищешь.
– Это неправда! – запротестовала Нелли. – Ты меня чем-то опоил! Силой сюда затащил!
– Силой? – полный самообладания, уточнил Мальков. – Или пилой?
В этот момент у него в руках оказалась огромная бензопила. Не успела пленница испугаться, как Мальков переспросил:
– Затащил или затáрил?
И в руках у Нелли обнаружилась первая полудюжина пакетов с модной одеждой, а у Малькова – вторая.
– Опоил или одоил? – и всё Неллино платье ниже груди оказалось в грудном молоке.
– Это что вообще такое!? – в ужасе вскрикнула девушка и стала изучать, как из её груди могло потечь молоко.
Мальков хлопнул в ладоши, и они вновь оказались возле университета, где парень упрашивал её пойти с ним.
– Теперь ты мне веришь! – победоносно объявил он, взял Нелли за локоть и повёл её в сторону стоянки. И теперь ты должна понять, что имеешь дело с настоящей магией! Не иллюзии, не обманом, не фокусом и не инсценировкой – а с реально действующей и продуктивной магией! Слышала про силу слова, визуализацию и прочее такое? Так вот теперь припомни-ка хорошенько, что случилось в опрокинувшемся автобусе. На стене было написано «разбить стекло молоком» – вот он молоком его и разбил! Да, я знаю, во всё это сложно поверить! Равно как и в потусторонний мир, и в видения, и в галлюцинации, наконец, пока не пыхнешь шалфея двадцаточку, вот тут-то и поймёшь, насколько узкий у тебя мозг… Но да ладно, речь не об этом.
Они уже подходили к машине Малькова.
– В какой поедем?
– В смысле: в какой поедем? – не поняла Нелли.
– Покажи мне пальцем на машину, на которой мы сейчас поедем.
– Ты что, Булгаков, что ли? – вновь закричала спутница Малькова. – Очередной фокус в духе: «сигареты какой марки вы предпочитаете в это время суток?» – «а у вас, что, всякие есть?»?.
– Ну, про время суток Воланд спрашивал, по-моему, у Варенухи, а про сигареты – у Бездомного с профессором. Но согласен, нечто общее в этих двух ситуациях есть. Тогда, чтобы превзойти властелина тьмы, давай я усложню задачу.
Мальков снял с плеча кожаную сумку и протянул её Нелли.
– Вытяни отсюда любой ключ и открой им любую дверь на свой вкус!
Нелли настороженно посмотрела на собеседника, запустила руку в сумку и обнаружила там целый ворох брелоков.
– Воланду было легко предъявить сигареты уже названной марки, а ты – сама вытянешь ключ и сама откроешь им дверь.
В предвкушении чуда девушка вытащила на свет брелок с эмблемой «Мерседеса», огляделась вокруг и выбрала старую вишнёвую «девятку». Нажала на кнопку, и «девятка» дружелюбно пикнула, подмигнула и открылась. С секунду Нелли простояла ошарашенная.
– Это что, фокус какой-то опять? – без гнева потребовала она отчёта. – Или что, я этим ключом могу все машины на этой стоянке открыть.
Она вновь нажала кнопку брелока, но ничего не произошло.
– Нет, конечно, Нелли! – отнял у неё брелок Мальков. – Как только ты достала брелок и выбрала машину – они образовали единство, вроде как квантовые эти штуки, которые… ну, я плохо физику знаю. Короче, если хочешь открыть любую другую машину – нужно взять другой брелок.
Сказав это, он забрал у неё извлечённый ею только что брелок и положил его в карман. Нелли запустила руку в сумку и достала новый, с протёртой резиновой накладкой «Коктебель». Подошла к роскошному внедорожнику БМВ и нажала кнопку – машина послушно открылась. И вновь девушка секунду стояла, как вкопанная, а затем вновь затараторила:
– Нет, я всё-таки решительно не пойму, как ты это делаешь! Дай я вытяну другой, и тогда…
– Хватит! – Мальков даже шлёпнул её по протянутой руке. – Садись давай и поехали!
«Вот бы так мне приказывали все парни, которые мне нравятся!» – промелькнуло в голове у Нелли. Она молча повиновалась и заняла место рядом с Мальковым, который сел за руль. Некоторое время так и ехали, не говоря ни слова. Наконец, когда свернули на узкую улочку и попали в небольшой затор, Мальков приступил к изложению.
– В первую очередь ты уговоришь отца отменить розыск, – начал он. – Без этого ваша встреча не состоится. Никогда. Понимаешь?
Нелли не поняла, почему их встрече не суждено состояться, но с готовностью кивнула.
– Теперь второе. – Мальков постарался сосредоточиться, чтобы изложить всё как можно яснее. В это время ехавший впереди седан с номером 777, который должен был уступить проезд, выехал прямо на загруженный перекрёсток, перекрыв путь автомобилям, двигавшимся по главной дороге. И ехавшая по этой главной дороге старая ржавая «Волга», вместо того, чтобы остановиться и пропустить наглеца, – наоборот, добавила газу и со всей силы ударила препятствие прямо в водительскую дверь. От удара иномарку протащило боком несколько метров, после чего она перевернулась, развернулась вокруг собственной оси, врезалась в столб и задымилась.
Мальков с Нелли успели только вскрикнуть. Плюс девушка обхватила ладонями лицо, как если бы хотела сдержать чих. На самом деле от увиденной картины она буквально побелела от страха. Да и Мальков с ужасом взирал на результаты аварии. Перевёрнутая иномарка, искарёженная, с разбитыми стёклами и мятыми дверями, стойками и крышей, дымилась на обочине. Хотя ещё секунду назад стояла прямо перед ними, точнее – выехала на перекрёсток вопреки знакам. И теперь, видимо, водитель погиб или получил серьёзные травмы: увидеть что-либо в салоне не представлялось возможным. Нелли и Мальков по непонятному зову вышли наружу.
Из салона «Волги», у которой смяло всю переднюю часть до лобового стекла, кое-как вылез мужчина лет пятидесяти. На лбу у него виднелась кровь, но держался он крепко.
– Понакупают себе «бэх», а потом выезжают из-под «уступи дорогу», как к себе домой! – всё это он почему-то адресовал Малькову. Но самое странное заключалось в полном отсутствии интереса к судьбе другого водителя, пострадавшего, без всяких сомнений, гораздо больше.
Неожиданно Мальков почувствовал головокружение. В глазах у него на секунду почернело, а затем прямо под черепом похолодело и онемело, но быстро прошло. Вместо этого возникла странная головная боль.
– Послушай, послушай, Нелли, садись в машину! – затараторил он и сам вернулся на место водителя. – Давай, давай!
Девушка послушно села в салон.
– Что случилось? – с заметным испугом спросила она.
– Долго объяснять, – признался Мальков, растирая виски. – Такая головная боль, будто бы всё это неправда! Будто сейчас мы в его воображении, как если бы играли роль в чужом сне.
– В чьём: в его? – не поняла Нелли.
Мальков проехал чуть вперёд, сдал назад, развернулся на месте и поехал в обратную сторону, прочь от аварии.
– Вполне возможно, что ничего это нет в действительности. Что всё это – плод чужого воображения. Поверь, это возможно! – в его словах прозвучала нотка просьбы. – Со временем ты всё поймёшь! Если захочешь. Пока что просто прими, что всё, что ты увидела, может оказаться иллюзорным. Что ничего этого не было. Просто допусти саму мысль этого!
Несколько светофоров они проехали молча.
– Слушай, сегодня вряд ли получится обо всём рассказать, – признался Мальков, – не обижайся! Но я прошу только об одном: уговори отца не разыскивать твоего армянина, потому что если его найдут, то начнётся такое, что…
– Армянина? – перебила его Нелли. – Так значит, он армянин?
Мальков вздохнул.
– Допустим, армянин, – сдался он. – Теперь я точно чувствую себя Азазелло, уламывающим Маргариту… Короче, послушай! Если ты хочешь с ним встретиться – тебе однозначно придётся уговорить отца больше его не разыскивать! Или скажу по-другому, что тебе было понятнее: если ты не убедишь в этом отца сегодня – ты никогда, слышишь? никогда больше не увидишь своего принца!
Нелли молча кивнула, и Мальков повернул на улицу, ведущую к её дому.

Курсы изучения Беларуси
– Майкл Скиннер?
– Н-нда, а в чём, собственно, дело?
– Разрешите пройти в дом?
– М-м, нет, не разрешаю. Пока вы не представитесь, по крайне мере…
Мужчина на крыльце протянул свою визитку, на которой было написано «Борис Жук, Общество по распространению и популяризации белорусской культуры».
– Что? – лицо Майкла Скиннера свело в конвульсии. – О, нет, я занимаю нейтральную позицию в отношении религиозных культов, спасибо!
И он хотел было закрыть дверь, но каблук человека по имени Борис Жук преградил казавшийся столь быстрым путь.
– Это не религиозная организация! – улыбнулся незваный гость. – Если вы меня впустите, я обо всём расскажу. И обещаю, что не потрачу больше трёх минут вашего драгоценного времени.
– Так, уважаемый, я вынужден вызвать полицию!
– Мы как раз и призваны решить ваши проблемы с полицией! – добродушно парировал наглый пришелец. – Вы просто ещё не знаете, что они у вас есть.
Хозяин дома нахмурился.
– Вы мне угрожаете?
– Напротив, мы решаем проблемы.
Возникла неловкая пауза.
– Послушайте, молодой человек, – деланно смягчился назойливый визитёр. – Ваша соседка напротив вызовет полицию, если вы ещё хотя бы пятнадцать секунд будете держать меня на пороге. Я гарантирую, что ничего не угрожает вашей безопасности. И повторю, что займу не более трёх минут вашего времени. Впустите меня внутрь, и всё быстро прояснится!
Скиннер пригласил пришедшего пройти в гостиную.
– Спасибо! – поблагодарил тот. – Буду краток. Я предлагаю вам пройти курсы изучения Беларуси – удивительного государства в восточной части Европы, которое сегодня привлекает к себе всё больше свободных и здравомыслящих людей. Полный курс стоит двести тысяч долларов сейчас или два миллиона после.
На этом месте оратор остановился, и Майкл был вынужден проложить мостик к последующему его повествованию:
– После чего?
– После того, как у вас возникнут непреодолимые проблемы, – пояснил гость. С секунду он смотрел в упор на хозяина дома, а затем продолжил:
– Позвольте привести один пример. Вы в курсе, что в штате Алабама действует налог на наркотики? Нет? Тогда я вам расскажу суть. Если вы наркоторговец, то государство говорит вам: мы тебя всё равно найдём. Но только если ты при этом ещё и не платил налоги – сядешь на двадцать лет. А если платил – на пять. А чтобы ты чувствовал себя в безопасности, налог на нелегальный продукт ты можешь платить анонимно, только чеки сохраняй, мы потом прикрепим их к твоему делу. Верх демократии, не правда ли?
Гость прошёлся в противоположный угол и потеребил в руках статуэтку.
– Приходите к нам на курсы изучения Беларуси – и мы поможем вам спастись от правосудия за двести тысяч долларов. Выпишите мне чек сейчас, и я оставлю вам расписание занятий. Или…
Тут странный гость взял паузу, чтобы поставить статуэтку на место.
– …свяжитесь со мной по номеру, указанному на визитке. И тогда стоимость наших курсов составит два миллиона.
И он ещё помолчал, любуясь производимым эффектом.
– Жду вашего решения сейчас. Итак?
– Убирайтесь вон! – прошипел Майкл.
– Как прикажете! – поторопился ответить гость, почти что не дав даже договорить хозяину, и развёл руками. – Только учтите – экзамен на знание Беларуси сдать определённо придётся! Какие бы проблемы вас не тяготили в тот момент – без успешной сдачи мы вам никак не поможем.
– Мне вызвать полицию?
– Не стоит! – опередил его Борис Жук. – Мои три минуты истекли. До встречи!
И он галантно кивнул в знак прощания. В задумчивой нерешительно Майкл повертел в руке визитку неадекватного гостя, хотел было выбросить в камин, но всё же решил оставить. Мало ли – придётся предъявить доказательство в полиции или ещё что. Однако осадок остался прескверный, как будто ты поругался с кем-то на улице, тебя обозвали и плюнули в твою сторону. Но такова, видимо, доля мужчины – стойко переносить все удары судьбы, какими бы нелепыми они ни являлись.
Неожиданно в дверь позвонили. Скиннер даже обернулся вокруг оси в поисках шляпы, которую оставил гость, – как ещё можно было объяснить этот звонок. Но шляпы не оказалось, и хозяин пошёл открывать.
– Вы что-то забыли? – бросил он через порог, но вдруг осёкся. Перед дверью стояли двое офицеров, а на шаг позади них – галантный мужчина в роскошном чёрном костюме с синим отливом. Его шляпа была у него в руках.
– Майкл Скиннер, суд штата Нью-Йорк обвиняет вас в сексуальном растлении подчинённой, – громко и чётко заявил один из полицейских. – Мы должны арестовать вас и препроводить в участок.
При этом он достал наручники и оперативно застегнул их на запястьях ошалевшего хозяина.
– А меня зовут Филипп Патек, – с фальшивой улыбкой вклинился мужчина в костюме, – как марка часов, только наоборот. Я представляю интересы своей подзащитной, мисс Кейт Полосян.
– Что?! – удивлялся и вопил Скиннер, пока его усаживали в полицейский автомобиль. – Нет, это какая-то ошибка! Что происходит? Не надо меня никуда везти, послушайте…
Но слушать его до участка никто не пожелал. Только на месте, предварительно дав покипеть четверть часа в одиночестве, офицер вызвал Скиннера, дал ему вволю выговориться, а затем передал слово адвокату потерпевшей.
– Итак, – начал Филипп Патек и стал выкладывать из портфеля на стол кипу бумагу. – Согласно трудовому договору за номером шесть-шесть-девять, вы являетесь внештатным лектором Колумбийского университета, начиная с января прошлого года. Начиная же с ноября прошлого года, вы, согласно запротоколированным показаниям потерпевшей, домогались студентку этого же университета Кейт Полосян и вступили с ней в интимную связь против её воли. О чём также сообщается в этом заявлении. По законодательству штата, сексуальные отношения между преподавателями и студентами запрещены. Распоряжением университета за номер тысяча двести сорок один вы уволены с должности преподавателя. Также суд города Нью-Йорк уже рассмотрел ваше дело и приговорил к штрафу в размере ста тысяч долларов, о чём я извещаю вас вот этим документом.
Адвокат протянул Майклу постановление суда.
– Однако потерпевшая сторона выдвигает против вас иск о насильственном характере связи, произошедшей между вами. В то же время моя клиентка готова пойти вам навстречу по личным мотивам и отзовёт иск, если дело будет разрешено полюбовно. Однако если этого не произойдёт, данное дело будет направлено на рассмотрение по существу. По инкриминируемой статье вам грозит от четырёх до семи лет лишения свободы.
Майкл, кажется, только что понял суть происходящего с ним. Нет, не возможные репрессии, а факт случившегося предательства. Но в чехарде обвинений он никак не мог уловить главного: кто и как мог заставить Кейт так поступить с ним?
– И сколько же хочет ваша подзащитная, чтобы дело было решено «полюбовно»?
– Восемь миллионов сто тысяч долларов, – без запинки произнёс Патек.
– Сколько? – от неожиданности Скиннер даже поперхнулся. – Вы что, рехнулись? Откуда такие суммы? Поумерьте аппетит! Я в жизни не видал таких денег!
– Прилюдное оскорбление может стать самостоятельным иском против вас. Что же касается аппетита, то моя подзащитная не требует больше, чем у вас есть.
Он извлёк на свет Божий очередную бумагу.
– Согласно описи, ваше состояние оценивается в восемь миллионов двести тысяч долларов, из которых:
— частное домовладение, кадастровая стоимость 1 миллион 200 тысяч,
— личные апартаменты, 700 тысяч,
— вилла в Сан-Диего, 800 тысяч,
— спортивный автомобиль класса люкс, 300 тысяч,
— гонорары за ваши книги на общую сумму 4 миллиона 800 тысяч, хранящиеся на четырёх банковских счетах и доступные для ареста по решению суда,
— а также целый ряд личных вещей на общую сумму более 400 тысяч долларов, завизированных в налоговой декларации за прошлый год и два квартала текущего.
– Таким образом, – резюмировал адвокат, – у вас даже остаётся двести тысяч долларов, к которым, разумеется, добавятся новые гонорары за ваши гениальные произведения!
– Что в переводе с юридического на человеческий язык означает, что меня выселяют из дома, – грустно съязвил Майкл.
– Да, – с циничной готовностью подтвердил адвокат. – Срок рассмотрения досудебного решения составляет одну неделю. После это дело будет передано в суд. В любом случае вы находитесь под подпиской о невыезде до конца судопроизводства.
– Я хочу с ней увидеться! – потребовал Скиннер.
– Это исключено! – повысил голос Филипп Патек и даже встал. – Моя подзащитная категорически не желает с вами встречаться ни под каким предлогом. Любые попытки контакта с вашей стороны будут расценены как домогательства, и вашу статью переквалифицируют в изнасилование, от двенадцати до пятнадцати лет.
Майкл помолчал. Помолчал ещё. Пару минут он находился в глубокой задумчивости, а затем объявил:
– Вот моё последнее слово. Я согласен уладить «конфликт» в размере названной суммы, но при одном условии – я встречусь лично и поговорю с Кейт. Если этого не произойдёт – открывайте делопроизводство, я готов к суду. Возможно, моей писательской карьере это даже пойдёт на пользу.
– Молодой человек, – начал было адвокат, – вы что, не понимаете…
– Баста! – твёрдо и решительно прервал его Майкл. Даже ладонью воздух прорезал. – Я изрёк последнее слово. Свидание с Кейт – или соглашения не будет.
Дальше он не стал слушать лепетанье адвоката, расписался во всех нужных документах и покинул участок.
Каждый день Филипп Патек ждал звонка от Майкла, и каждый день был вынужден терпеть поражение. На шестой день он не выдержал и позвонил Кейт, чтобы убедить её встретиться со Скиннером, иначе ожидаемого куша ей не светит. На седьмой день назначили свидание в том же полицейском участке в присутствии офицеров, адвокатов обеих сторон и самих участников конфликта.
Майкл долго репетировал театральные фразы типа «Как ты могла!» и «Я ведь по-настоящему влюбился в тебя!». Тем сильнее оказалось его удивление, когда Кейт с порога заявила:
– Как ты мог! – она приблизилась к Майклу с агрессивностью фурии и влепила ему пощёчину. От произошедшего растерялись даже адвокаты. – И ты это выносишь на всеобщее обозрение? Пишешь об этом в открытую? На-те, читайте!
– Что? Я не понимаю. О чём ты?
– Как тебе вообще это в голову пришло! – Кейт усилила наступление. – Ты совсем, что ли, укуренный был, когда это писал? Что теперь обо мне подумают мои подруги, знакомые, мама, наконец! Ради денег я способна предать тебя!
Она всплеснула руками.
– Это же каким конченым дебилом нужно быть, чтобы такое придумать! И тебе, я смотрю, ни капельки не стыдно. Зачем ты меня так подставил? У нас же идеальная love story, а ты её портишь всеми этими инсинуациями. Ну что ты молчишь! Ты мужик вообще, или что?
– Кейт, Кейт, успокойся! – ошарашенный, затараторил Майкл. – Это же американская линия. В США запрещены отношения между преподавателем и студенткой. И я хотел показать, к каким проблемам это может привести. А в России мы уже женаты давно, у нас самый замечательный малыш в мире, и все уже забыли давно, что когда-то мы тоже были преподавателем и студенткой. Я уже не преподаю, и ты закончила. Теперь мы счастливы, счастливы, слышишь!? А здесь всё не по-настоящему. Это просто социальная, моральная и немного криминальная драма. Понимаешь?
– Ты чокнутый! – вновь разразилась Кейт. – Ты только посмотри, в кого ты меня превратил! Я кричу на тебя в полицейском участке в присутствии десятка посторонних. Это ты меня до этого довёл!
Предательская слеза скатилась по её щеке.
– Так, – вмешался в дело Филипп Патек, для чего вышел на шаг вперёд и высоко поднял руки, – моя подзащитная в расстроенных чувствах, она не хотела встречаться с обвиняемым. И вот старые раны напомнили о себе, и она немножко переволновалась, отчего наговорила непонятных вещей. Это стресс, большой стресс! Надеюсь, я выражу общее мнение, если скажу, что свидание состоялось, как того и желал обвиняемый. Теперь мы можем немножко, так сказать, рассредоточиться и перейти к подписанию соглашения о досудебном решении конфликта.
И, заручившись визуально-ментальным согласием присутствующих, проворно вывел свою клиентку, чтобы вернуться к Скиннеру и подписать документы о передаче движимого и недвижимого имущества, финансовых активов, счетов и вкладов в пользу потерпевшей стороны. Из полицейского участка Майкл Скиннер вышел бездомным.

Игрословы
Нелли вышла на балкон и плотно закрыла за собой дверь, чтобы её не могли услышать из комнаты.
– Я же тебе говорю, отец ни в какую не хочет отзывать розыск! Он говорит, что это дело его личного престижа и авторитета! Как я ещё могу на него повлиять?
– Ладно, ладно, хорошо! – затараторил на другом конце Мальков. – Хорошо, давай попробуем иначе. Послушай, ты умеешь правдоподобно врать? Так чтобы никто не подкопался? Ну вот просто чтобы от зубов отлетало, как будто ты действительно была в другом месте и встречалась с другим человеком?
– Ты за кого меня считаешь? – возмутилась Нелли.
– Это нужно для дела, пойми! – Мальков стал уговаривать её с удвоенной энергией. – Послушай меня, ты должна спрятать наушник в ухо, так чтобы отец не видел. Я тебе буду диктовать и подсказывать. Но если не будет получаться, тебе придётся врать напропалую, не останавливаясь! Промедление тут смерти подобно, понимаешь? А ещё у нас почти не осталось времени, нам нужно торопиться! Вставляй наушник в ухо, прикрой волосами и иди к отцу!
– А что говорить-то? – вдруг зашептала девушка.
Мальков на секунду задумался.
– Начни с того, что папа такой умный, он знает много такого, чему научат в вузах. Только произнеси это именно так – «в вузах». Всё, давай, иди!
Нелли растерянно поморгала, но делать было нечего, она открыла балконную дверь и вернулась в комнату. Папа сидел за столом перед ноутбуком и что-то читал.
– Что читаешь? – спросила дочка.
Папа поднял глаза, улыбнулся и вновь уставился в монитор.
– Проект дорожной развязки для нового микрорайона.
Мальков зашипел в наушник:
– Давай, давай: папа, ты такой умный и так далее!
– Папа, ты такой умный. Ты знаешь много такого, чему не научат в вузах!
– В вузах! – удивился губернатор. – Да я вроде бы суворовскую академию заканчивал. Но всё равно спасибо!
– Твою мать! – в полный голос выругалась Нелли.
– Что-о!? – как медведь, взревел Дмитрий Сергеевич, но вскоре выругался и сам, причём куда более грозно.
Нелли и папа оказались запертыми за решёткой какого-то неизвестного изолятора. Вокруг было ни души, а спёртые сумерки мешали дышать.
– Пусть он позвонит полковнику! – приказал в наушник Мальков.
– Папочка, где мы? – прижалась Нелли к отцу.
– Пусть звонит полковнику!! – завопил тайный наставник.
– Ты можешь позвонить полковнику Ярцеву?
– Да, сейчас! – взял себя в руки губернатор и начал набирать номер. После пятисекундного ора в трубку на пол камеры неизвестно откуда свалился половник.
– Понял, папаша, с кем связался! – задышал в наушник Мальков. – Повторяй, повторяй!
– Понял, папаша, с кем связался! – объявила Нелли отцу, отчего тот отшатнулся от неё к дальней стене. – Твоя дочь ведьма! Звони префекту!
Дмитрий Сергеевич, показалось, потерял разум, потому что действительно стал звонить префекту. Но вместо него в трубке зазвучала немецкая речь:
– Gelernt, gekauft!
– Понял, папа? Ты звонил префекту, а получился – перфект. Я все твои слова против тебя использую! Прикроешься сержантом, а тебя накроет сервантом! Из уголовного кодекса подберёшь статью, а я тебе на голову подберу статую! Ты позвонишь чиновнику, а он окажется виновником!
Мальков методично зачитывал заранее заготовленный текст, а Нелли его вдохновенно повторяла. Губернатор бледнел на глазах и всё больше вжимался в стену.
– Ты думал, прокурор ты, а я тебе расскажу про курорты. Ты думал, ты богат, ты полный банкнот, а ты – полный банкрот! Ты думал, ты проживёшь до ста лет? – продолжал изводить отца Нелли, будто действительно по неведомому наваждению обретшую дар умерщвляющего слова. – А ударит гром…
Она жестом перевернула слово с конца на начало.
– …вот и морг, только глазками морг. Улететь захочешь? Куда, в Казань? А там казнь! Уехать пожелаешь? Ждёшь поезда отправления, а тут тебе отравление. Пожалуешься Путину? Попадёшь в паутину! Ты думаешь, ты кому-то наказание ужесточил, а ты себе зубы уже сточил! Ручательства чьего-то ждёшь, а вместо этого посыплются ругательства!
Дмитрий Сергеевич вжался в холодную стену и сполз по ней на пол. Руки его дрожали от страха, чего не было даже во время военной кампании в Анголе.
– Дочка, милая моя, что с тобой? – выдавил он из себя сдавленно.
– Ты немедленно прикажешь всем своим подчинённым прекратить поиски того человека! Отменишь розыск и забудешь о нём навсегда! Понятно?
Нелли даже прикрикнула в конце, так что губернатор поверил в то, что она может ударить его сейчас и сломать челюсть.
– Да, да, хорошо! – закивал Дмитрий Сергеевич. – Я всё понял, милая! Всё будет, как ты хочешь!
Нелли и сама не знала, что с ней происходит. Она была как в горячке. В висках судорожно пульсировала кровь, а конец языка немел.
Вдруг Мальков приказал по телефону:
– Протяни руку под нары!
На что уже Нелли перестала удивляться чему угодно, но на этот раз она даже вскрикнула. Под нарами лежала два черепа животных и дубинка. Губернатор обнял дочку и машинально признал:
– Это череп овец и дубинка!
– Отлично! – восторжествовал в наушник Мальков. – Прикажи отцу закрыть глаза.
– Папа, закрой, пожалуйста, глаза! – покаянным тоном попросила Нелли.
Дмитрий Сергеевич удивился, но глаза закрыл. Его примеру последовала и девушка. Через секунду их поразил грохот музыки и женские визги. Нелли обнаружила себя на входе в гостиничный номер, в котором её отец, пьяный вдугаря, развлекался с полуголыми девицами. Кто-то подтолкнул губернаторскую дочку в спину и вошёл следом.
– Господин Заслонов, как представитель посольства Ирландии, я требую немедленно выпустить из номера жительницу Дублина и покинуть Череповец!
Папа Нелли был пьян в стельку. Дочка не видела его таким ни разу в жизни. Однако она сразу поняла, что здесь замешаны выкрутасы этого урода Малькова: череп овец превратился в Череповец, а дубинка стала дублинкой. Наверняка и отец оказался невменяемым, потому что в поисках её спасителя был слишком рьяный, а оказался пьяный. Все эти словопревращения осточертели Нелли до тошноты. Вместе с водителем она подняла отца на ноги и проводила до служебного «Мерседеса». Наверняка Мальков опять сыграет словами, и в следующую секунду они окажутся дома, где папа будет отпаиваться таблетками, но розыск снимет. Но вот какой ужасной ценой всё происходит – Нелли это попросту ужасало!
Воспользовавшись тем, что папа бормотал нечленораздельные звуки, развалившись на заднем диване и почти съехав на пол салона, Нелли без купюр объявила Малькову о разрыве:
– Я больше не хочу участвовать во всём это дерьме! Ты меня понял!?
И положила трубку, не дав собеседнику пожаловаться в духе «вот и делай людям добро». Мальков перезвонил, но Нелли трижды скинула, прежде чем ответила.
– Ты об отце-то подумай хоть! – игрослов начал с главного. – Или вы так и собираетесь тащиться из Череповца, притом что отцу потребуется капельница, в его-то состоянии? Давай-ка предложи ему конфету из бара. Давай ему конфету, я тебе говорю!
Мальков перебил Нелли, которая хотела было возразить ему пространной тирадой.
– Съел? Итак, это было не вкушение, а внушение…
В следующую секунду всё вернулось на четверть часа назад, когда Нелли пила с отцом кофе на кухне. Не было ни камеры, ни черепов, ни голых девиц – только Дмитрий Сергеевич вскочил со стула и зашагал по комнате.
– Тьфу ты, Неля! – с жаром воскликнул он. – И этому вас учат в институте? Ужас какой! Так что, серьёзно – второкурсник психологии может вот так запросто вводить в гипноз любого человека? Даже такого… гм, подготовленного, как я?
– А вот теперь ври напропалую! – с энтузиазмом потребовал Мальков. – Ври как можешь! Ври, как Марадона в футбол играет! Иначе он не поверит, что всё это было не наваждение, а практическая магия! Ври давай!
И Нелли начала врать. Напропалую, ва-банк, хитро и безыскусно одновременно, в деталях и в целом. Это был самый настоящий стресс. Но игра, оказалось, стоила свеч. Заслонов отменил розыск неллиного спасителя. Зато такой ценой, что сама Нелли послала Мальков ко всем чертям настолько плотным матом, что тот дал себе зарок в целях сохранения здоровья не звонить больше первым. Нелли же пообещала себе и думать забыть про мимолётное видение, которое, может статься, было обманом зрения, а не атлетичным парнем с белоснежной улыбкой и загадочной судьбой. Так что нейронам и синапсам, отвечавшим за память о случившемся наваждении, было сказано твёрдое «прощай».

Одна жизнь – тысяча возможностей
Довлатов описывал похмелье, употребляя выражение «как будто заячью шапку» съел. Не знаю, что и сколько пил Довлатов, но, набравшись ночью вискаря по самые уши и доплыв в таком уровне до дома в обычном телепортационном беспамятстве, я, тем не менее, чувствовал себя просто восхитительно. Проснувшись, я воспринял неизбежное увольнение отнюдь не как трагедию, а как освобождение и даже – дар. Дар новой жизни, новой судьбы и новых возможностей. Однако одна позорная мысль мешала моему утреннему блаженству.
Я понимал, что своими действиями вызвал скандал, который в конце концов обернулся позором известного человека, звезды. Стало быть, сам я из изгоя перешёл в разряд героя. В то же время Виктор Васильевич твёрдо объявил о своём решении уволить меня с побиванием тряпками, которыми тёрли пол в мужском туалете. После его тирады, однако, ситуация изменилась. И, по-хорошему, нормальный редактор должен ударить меня по голове и выписать премию вместо того, чтобы увольнять.
Только вот Виктор Васильевич не был нормальным редактором. К тому же он наверняка кричал на меня по телефону в присутствии целой толпы подчинённых или зевак. Или если не целой, то в присутствии полутолпы. Или четвертьтолпы на худой конец. Так что взять свои слова обратно и оставить меня в рядах доблестного «Канонира» вряд ли он сможет. Если только за ночь не принял обет всепрощения, что маловероятно даже для такого умельца находить приключения, как он.
Вопрос же, который мешал моему утреннему блаженству, заключался в следующем:
– А что, если (гипотетически) Виктор Васильевич взвесил все «за» и «против», оценил мои качества как работника и пришёл к выводу, что в сложившихся обстоятельствах меня выгоднее оставить на месте ввиду политических, инфраструктурных и стратегических доводов, – что мне ответить, если он предложит мне остаться?
Дверь моей спальни растворилась, и внутрь вошёл представительный прокурор в роскошно сидящей форме тёмно-голубого цвета, со знаками отличия, и при погонах полковника.
– Ты должен порвать с «Канониром», даже если он будет тебя упрашивать остаться! – твёрдо заявил прокурор.
На секунду я потерялся в смятении, но затем резко вскочил и, как был, в трусах, вывел его назад, прочь из комнаты. Здесь я должен сделать некоторые пояснения. Дело в том, что это был мой личный внутренний прокурор. Бывает же внутренняя Монголия, почему бы не быть и внутреннему прокурору. Платона консультировал личный даймон, стало быть, и у меня может быть его аналог. В моём случае он оберегает меня от поступков, за которые мне будет стыдно, или плохо, или больно. Он ни к чему не призывает – ни спасать китов в северном море, ни собирать петиции за раздельный сбор мусор, ни заниматься гимнастикой сорок минут каждое утро. В этом плане он «негативный» даймон: ни к чему не мотивирует, зато оберегает от необдуманных поступков. Поэтому я и назвал его прокурором, ведь он осуждает за потенциальные проступки.
Теперь, когда вы познакомились с моим внутренним прокурором, его появление минуту назад не покажется вам столь необычным. Правда, теперь он куда-то запропастился, и вы его можете ещё долго не увидеть. Но ведь он и сообщил, что хотел: чтобы я ни в коем случае не оставался работать у Виктора Васильевича. Теперь, когда вы поняли и это, отвернитесь, пожалуйста, пока я оденусь и соберусь получать расчёт.
Что? Страницей выше я сказал, что проснулся в трусах? Блин, ну значит, я сейчас надену вторые! Люблю, знаете, походить в двух трусах, трюки с раздеванием получаются эффектные! Да и вообще: кого волнует, что я сплю голый? Какое это имеет значение в деле нашего повествования? Вот так живёшь, растёшь внутренне, пересаживаешься с машину на велосипед, а сэкономленные деньги направляешь на благотворительность – а знакомые всё равно вспоминают, что Кожаев голый бегал от фонтана к фонтану! Тогда я ещё не познакомился с внутренним прокурором, иначе бы ничего этого не случилось. Но знаете, что я скажу? Я счастлив, что в моей юности всё произошло так, как произошло! И пускай люди вспоминают всякие скабрезные истории. Я же буду создавать, воплощать в жизнь новые истории – ещё лучше и ещё более запоминающиеся! Ну а пока вы потенциально завидуете моим свершениям в будущем, я уже почистил зубы и выхожу на улицу, чтобы последний раз посетить родимый террариум.
На улице мне кто-то посигналил. К моему удивлению, за рулём проезжавшей мимо машины сидел Паша Картавых, мой одногруппник. Его улыбка размером с решётку радиатора блистала на солнце, а сам он смеялся, как после первого выдоха. Если вы понимаете, о чём я.
– Мишаня, привет! – он замахал рукой сквозь опущенное стекло. – Садись ко мне!
Я с удовольствием запрыгнул на пассажирское сиденье, мы обнялись.
– Привет, дружище!
– Привет, дорогой!
Паша тронулся с места, и мы понеслись, обдуваемые деревьями, разгонявшими ветер своей листвой, как аэровеником.
– Ну что, как поживаешь?
– Это кто спросил?
– Гм, что? В каком смысле?
– Ну, кто это спросил – ты или я? В нашем диалоге не поясняется, кто говорит «дружище», кто «дорогой». Вот и вопрос «как поживаешь» непонятно, кто задаёт.
– Блин, чувак, ну ты вообще двинутый! – заметил, наконец, Паша. – Ты же понимаешь, что это только в тексте непонятно, кто что говорит. А если бы это была экранизация, например, то как можно не понять, что говорит одно, а кто – другое?
– Да, ты прав, – согласился я. – Пожалуй, я в последнее время слишком зациклен на том, чтобы убедить себя, что литература круче кинематографа…
– Что, ни одного сценария не купили?
– Ни одного, – признал я. – Так что приходится писать в стол.
– Да? И над чем ты сейчас работаешь?
– Над повестью про офисную магию.
– Это как? – удивился Паша.
– Один парень понял, что действительность можно менять, искажая слова. Ну вот, например, он принёс домой опилки, произнёс заклинание, и они превратились в копилки, где много-много денег. На них он купил кабриолет и уехал в Барселону.
– Ну ты укурок! – засмеялся Паша.
Я выдержал паузу и спросил:
– А это кто говорит?
– Да я это говорю! Или ты что, у себя в голове перевёл мой голос в текст, так что опять стало непонятно, чья реплика. Нет, Миша, это говорю тебе я, что ты полный укурок!
– Нет, ты! – попытался я защититься, но получилось слабо.
– И я тоже. Но ты со своей заумью вообще едешь. У тебя девушка есть?
– Есть!
– Что ты врёшь?
– Что есть.
– Ах-ха-хах, Кожаев! Тебе бы вот написать что-нибудь такое, получить кучу денег и самому уехать в Барселону! Ну, не в Барселону, так куда-нибудь в Саки или в Алупку. Жил бы там, открыл хиппарскую деревню, проповедовал бы своё учение…
В этот момент мы встали на светофоре, и по переходу зашагали люди. Один из них подошёл ко мне и сквозь открытое стекло произнёс:
– Только не спрашивай, есть ли у него с собой трава!
И прошёл мимо. Я ещё поймал себя на мысли: неужели нельзя было как-то замаскировать? например: не спрашивай, есть ли у него зелёный час?
– Ты видел? Ты видел? – заверещал Паша. – Это же Земцов! Я не расслышал, что он тебе сказал?
– Езжай, зелёный загорелся. Это не Земцов.
– Как не Земцов! Да вот же он в метре от нас прошёл! Я так и не понял, что он тебе сказал?
– Это не Земцов, это мой внутренний прокурор, – признался я.
– Кто? – переспросил Паша. – Внутренний прокурор?
– Да. Как бы тебе объяснить… – Я собрался с мыслями. – Несколько лет назад я выдумал этого персонажа. Он предостерегает меня от необдуманных поступков. Это как бы персонифицированная совесть, предупреждающая: не делай этого, или того! Я обозначил всё это как прокурора. И хотел уйти от абстракции, поэтому наделил чертами реального человека – Юрия Викторовича. По этой причине тебе и показалось, что это Земцов, но это не он. К тому же у него были погоны полковника! Как ты мог этого не заметить?
Я всплеснул руками. Паша на пару секунд задумался.
– Э, нет, брат! – прозрел он. – Всё не так! Потому что если бы всё было так, как ты говоришь, то получилось бы, что этот твой прокурор – плод твоей фантазии, и только! Вот ты задумался на минутку, и тебе явился выдуманный тобою же тип, который что-то тебе вещает! Опять получается литературщина, в которой я всего лишь статист! Как будто и я тоже плод твоего воображения или герой ещё не написанной тобой книги. Но я-то видел, что это никакой не прокурор, что не было на нём погонов полковников и что это был самый настоящий Земцов.
Паша со всей силы ударил меня в плечо, продемонстрировав тем самым, что разгадал мой ребус.
– Ладно, твоя взяла! – я поспешил сдаться. – Это был Земцов, и он сказал, что у него для меня есть заказ.
– Я так и понял! – смешно засмеялся Паша и вторично ударил меня в плечо. – Потому что иначе это получается… какой-то…
– Кожаевский мир цыган? – подсказал ему я, а про себя подумал: «синяк будет».
– Да, точно! – с энтузиазмом согласился приятель. – Точно, особый кожаевский мир. Только почему цыган?
– Потому что в этом мире страшнее всего приходится детям.
– Детям? Почему? – не понял Паша.
– Потому что их всех из школы забирают цыгане!
– Ах-ха-хах! – засмеялся Паша и достал из-за левого уха скрученный зелёный чай. – Будешь?
– Нет, спасибо.
– Да это обычный чай, не зелёный! – поторопился объясниться Паша.
– Да я понял, только я не курю уже давно.
– Правда? Молодец! – одобрил приятель. – Тебя, кстати, куда подвезти, в издательство?
– Ага, будь добр! Меня сегодня увольняют.
– Что? Как так? – удивился Паша.
– Да вот так. Я вчера немного поцапался с Фростом. Точнее, это он так заявил. А я просто задавал вопросы, но оказался настолько глуп, что перепутал стрельбу из пушек с мастурбацией и обиделся за меня на это. Меня вчера отчитали по телефону, а сегодня будут распинать прилюдно.
– Ты что, для «Пентхауса» интервью брал? Как можно перепутать стрельбу из пушек с… Впрочем, если он может такие вещи путать, то, вероятно, ему стоит позавидовать… – философски добавил Павел.
– «Добавил Павел» – прямо в рифму получилось! – рассмеялся я.
– Что? – он снова не понял, что я несу.
– Ничего, забей! Это у меня в голове разные фразы звучат. Короче, сегодня меня увольняют, и я перехожу в разряд свободных агентов и могу устраиваться в любой другой журнал – хоть «Пентхаус», хоть «Приусадебный участок»! У тебя, кстати, нет знакомых издателей?
– Издателей? – Паша всерьёз задумался. – Слушай, таких, наверное, нет. Зато есть один человек, он в своё время задумывался о собственном рекламном издании. Крупный бизнесмен, кстати. Если хочешь, я ему позвоню, спрошу!
– Да, будь другом! А то без работы не хочется долго оставаться. Ну, недельку погуляю, а потом что? Угнанный «Ягуар», развратная аббатиса, собственный футбольный клуб – ведь на всё это нужны деньги!
– У тебя есть собственный футбольный клуб?
– Приятно, что ты допускаешь мысль о «Ягуаре» и аббатисе. Что касается клуба, то я решил: скучно болеть за уже существующую команду. Куда круче уже сейчас быть фанатом клуба, который ещё не основан. Поэтому я болею за ФК «Планина», Косогорье.
– Косогорье?
– Да, это территория нынешней Сербии. В результате движения за славянское объединение 2048 года будет образовано государство Косогорье, по образцу бывшей Югославии. Спустя пару лет создадут и футбольный клуб «Планина», название которого так и переводится с сербского – Косая Гора. Он победит в кубке Афро-Евразийской лиги в 2053 году. Лига тоже ещё не создана. А я уже болею за «Планину», даже сайт фан-сообщества создал.
– Да, – согласился Паша. – Извини, что я назвал тебя укурком. Потому что ты настоящий укурыш! Это что надо принимать, чтобы до такого додуматься?
– Ванну! – поспешил скаламбурить я.
– Если только внутрь… – поспешил парировать Паша.
– Ладно, это всё абсурдный юмор! Я его обожаю, но если серьёзно, то я всё происходящее воспринимаю как некий дар жизни. То есть поначалу нам кажется, что случаются плохие вещи, например, увольняют с работы. Но именно это и позволяет тебе взглянуть на мир по-другому. Иначе ты бы просто не нашёл возможности этого сделать. И вдруг понимаешь: одна жизнь – тысяча возможностей! Если бы у меня был фамильный герб, я бы разместил на нём этот девиз!
– Нет, – горячо поддержал меня Паша, – не если бы у тебя был, а когда у тебя будет фамильный герб, ты разместишь на нём этот тезис!
– Да, точно, Паш, спасибо!
Мы уже подъехали к издательству. Обнялись на прощание.
– Ну что, я позвоню своему человеку? – уточнил Паша.
– Да, конечно! – подтвердил я. – Обязательно позвони! Спасибо!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.